«Есть только юбки и штаны»: что нужно знать о русской «срамной поэзии» и Иване Баркове
Поэт и историк литературы Валерий Шубинский – о том, чем русская литературная «похабщина» отличается от европейской, как Иван Барков спас нашу словесность от безличности и почему романтикам бывает полезно писать оды нужнику.
Откуда вообще пошла традиция русской «срамной», «низкой» поэзии? Это наследие скоморошьих припевок?
Склонность человека к шуткам, относящимся к сексу и телесному низу, извечна. В античной поэзии еще этого много, и чуть ли даже не в клинописи. Причем это все было ритуализировано определенным образом, входило в карнавальную культуру, выворачивающую социальные ценности наизнанку, или связывалось с культом богов плодородия. В античности — с культом Приапа, например.
На Руси это тоже присутствовало, в том числе в текстах, входивших в скомороший репертуар. Например, «Ерш Ершович», популярнейший текст XVII века («пришел Лазарь и на Ерша слазил»). В «Древних русских стихотворениях» Кирши Данилова, в рукописном сборнике 1740-х годов, 10 из 71 текста были такими, что до 2003 года не печатались.
Знал ли эти тексты Барков? Знал, конечно. Насколько они влияли на барковиану? Это вопрос. Вообще преемственность между допетровской культурой и культурой XVIII века — это очень спорная вещь.
А как эта тема была раскрыта в западной поэзии в то же время? Чем русское «низменное» отличалось от европейского в литературе?
Был Пиррон во Франции, в Англии был граф Рочестер, про которого был снят фильм «Либертин» (у нас примитивно перевели это как «Развратник») с Джонни Деппом. Граф писал не только похабщину, вообще это большой поэт.
Недавно издали русский перевод непристойных сонетов венецианца Джорджо Баффо, который умер в один год с Барковым — правда, жил вдвое дольше. Ну и много кого можно назвать, со времен Ренессанса. Пьеро Аретино, к примеру — великого знатока искусств и злоязычного циника.
Но в чем разница? На Западе это опиралось именно на ренессансную, неоязыческую традицию, было одной из ее проекций — низовой проекцией. То есть там была развитая традиция высокой любовной и эротической лирики. Ну а в дополнение — вот это… А у нас такой традиции не было на тот момент. И, конечно, русская «низовая» лексика более табуирована и связана со всякой мрачно-запретной хтонью. С тем же язычеством, но не благородным, не эстетизированным.
Почему стихи Баркова, которые официально запрещали, в рукописном виде хранились у самых образованных дворян и даже членов царской семьи? Просто потому что «смешные»?
Их просто не печатали, но об их существовании даже упоминали публично. Что касается бытования этих текстов, то это особая история. Для начала надо разобраться, почему и для чего они писались.
Давайте разберемся. Но тут нельзя не поднять тему дружбы Баркова с Ломоносовым, Барков даже переписывал набело его сочинения. Во-первых, на какой почве они сходились? А во-вторых, имело ли место какое-то взаимное литературное влияние, обсуждали ли они пути развития поэзии, которые тут же сами и прокладывали?
Вот тут и начинается главное. Барков был любимым учеником Ломоносова и его секретарем. Его исключили за дисциплинарные проступки из Академического университета, но Ломоносов взял его к себе и покровительствовал ему.
Потом Барков написал оду Петру III, которая имела успех, и его сделали переводчиком (фактически — младшим научным сотрудником) при Академии Наук. И он серьезно работал, переводил Горация, редактировал книги по истории и так далее. Хотя был при этом завсегдатаем кабаков. Впрочем, Ломоносов и сам этим смолоду грешил. А дальше история такая: тогда было в сущности всего три русских поэта — Тредиаковский, которого гнобили и унижали, хотя он всем проторил дорогу и продолжал порою писать талантливые стихи, Ломоносов и Сумароков. Все трое сначала были друзьями, а потом рассорились в хлам. У Ломоносова были ученики, и у Сумарокова тоже. У первого — студенты из поповичей (и Барков один из них), у второго дворяне из Сухопутного Шляхетного корпуса. Идет серьезный спор о судьбах языка, о стиле, и все это сопровождается яростной стихотворной бранью, тоже не всегда пристойной.
Но вот у Баркова собирается компания, в которой есть и ломоносовцы, и сумароковцы. Причем среди них весьма серьезные люди — Иван Елагин, знаменитый масон, по чьему имени назван Елагин остров, или статс-секретарь Адам Олсуфьев… Они создают вот такую андеграундную словесность. При этом Барков и сам в жизни вел себя как трикстер. Вот анекдот, записанный Пушкиным: «Сумароков очень уважал Баркова как учёного и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Однажды Барков пришёл к Сумарокову и сказал: “Сумароков — великий человек, Сумароков — первый русский стихотворец!” Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только этого и хотелось. Он напился. Выходя, сказал он Сумарокову: “Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй — Ломоносов, а ты только что третий”. Сумароков чуть его не зарезал».
Насколько серьезно Барков относился к своему творчеству и почему выбрал путь такого трансгрессивного ухода в «андеграунд»? Его стиль – это троллинг классицизма, попытка доказать, что для русского языка нет запретных тем?
Русская литература той поры была жестко нормативна и в каком-то смысле безлична. Что писал Ломоносов? Оды на очередную годовщину восшествия на престол государыни, переложения псалмов, переводы из псевдо-Анакреонта. Он в этих текстах гениально работал с языком, по существу создавая его заново, с образами, исподволь выражал свои мысли (о том, например, что надо получше финансировать Академию Наук) и чувства (в основном в связи с академическими дрязгами).
Сумароков развивал другие жанры — басня, песня… Песни были о любви, часто очень милые, но чувства в них выражались строго предписанные культурной нормой. И приписывались они пастухам и пастушкам, так полагалось.
Я не хочу принизить тогдашнюю поэзию, я люблю ее, но в ней все очень строго регламентировалось — система жанров, язык (вспомним ломоносовскую систему «трех штилей»).
И это требовало противовеса…
Верно. И вот в противовес эпопее рождается ирои-комическая поэма. Например, эпос Василия Майкова про ямщика Елисея. А в противовес оде — антиода, обращенная к тому, о чем говорить нельзя. И место славянизмов занимает матерщина. Это все очень хорошо описывается по Бахтину. А дальше эти вроде бы чисто филологические игры открывают новые возможности, по крайней мере у самого Баркова.
Так что я думаю, для него и части его товарищей это было серьезно. Смешно, но серьезно — ну, как в случае с Приговым, например. А непрофессиональная публика считывала, конечно, только «похабщину».
Могла ли русская литература вообще состояться без барковской «прививки»? Как это «грязное» подполье помогло Пушкину и другим оживить русский язык?
Барков (если говорить о тех текстах, которые более или менее несомненно принадлежат ему, а их очень мало) сумел выйти, с одной стороны, к какой-то хтонической мощи (когда Приап, он же огромный фаллос, разносит всю вселенную и разрушает все законы), с другой — к новым темам.
Его оды «Кулачному бойцу», «Бахусу» — это изображение низового Петербурга той поры, о котором мы почти ничего не знаем, очень яркие в своей грубости. Там есть элемент и политической сатиры, потому что хопоп Алешка, которого бьют «фабричны храбрые бойцы» — это явный намек на любителя кулачных боев Алексея Орлова. Пушкин это внимательно читал, и это отразилось не только в странных шутках вроде «Сказки о царе Никите», но и в серьезной поэзии.
Но я бы сказал, что традиция «непристойной» поэзии в то время уже была немного иной. Стихи князя Дмитрия Горчакова — это уже не филологическая игра, не кабацкая грубость, не хтоническое стремление разнести к чертовой бабушке весь мир, а изящная эротика. Это влияло на Пушкина, который даже пытался приписать Горчакову свою «Гавриилиаду». Где, конечно, вольнодумство и либертинаж сочетаются с лирикой и даже мистикой.
Вообще видно, как происходил, по Тынянову, подъем низких жанров. Вот Полежаев в 1825 году пишет похабную студенческую поэму «Сашка». А через десять лет Лермонтов с отсылкой к нему пишет своего «Сашку», серьезную и драматичную вещь. Кстати, думаю, что работа над похабными «юнкерскими поэмами» и такими нескрепными казарменными опусами, как «Ода к нужнику», помогла Лермонтову преодолеть некоторую выспренность его юношеской лирики.
О смерти Баркова ходят легенды – якобы он сам сочинил себе эпитафию, а потом то ли погиб в камине, то ли утонул в нужнике. Что в его судьбе правда, а что – выдумки современников, решивших дописать ему биографию в его же стиле?
Факты таковы: в 1766 году, после смерти Ломоносова, его конкуренты чистили Академию от его протеже. И Баркова уволили. Через два года его не стало, он прожил 36 лет. Чем он жил в последние два года, непонятно.
Какими путями шла срамная поэзия после Баркова? В этом жанре создавались какие-то прорывные вещи, влиявшие на общий курс «высокой» литературы?
Тут много отдельных историй. Например, «Лука Мудищев», который пародирует пушкинский сюжет с разорившимся аристократом. Символом аристократизма является… ну поэму все читали. Нечто настолько большое, что оказывается бесполезным, как Царь-Колокол или Царь-Пушка.
Это прорывная вещь или нет? Она вошла в память культуры. Предположительный автор поэмы — Петр Шумахер, талантливый юморист, чьи «похабные» стихи относятся скорее к анально-фекальной сфере. И это опять — изнанка слащавого позднего романтизма, поэзия безобразного.
У Александра Тинякова, который тоже вспоминается при разговоре на нашу тему, непристойных стихов не так много. «Похабен» был скорее его жизненный образ, образ поэта-неудачника, бравирующего своим цинизмом. Из опытов последних десятилетий я бы отметил некоторые стихи, которые писали в соавторстве и с которыми выступали Евгений Мякишев и Михаил Болдуман. Но личность и судьба Мякишева — тема очень печальная, которую я не хотел бы обсуждать вскользь. Если же по существу — все может обновить литературу, если серьезно относиться к задаче. Простодушное жеребячество тоже имеет право на существование, но оно остается жеребячеством, ничего другого из него не извлечь.