Верди полусвета
Десятый, юбилейный «Международный фестиваль искусств в городе Дягилева», то есть в Перми, где провел детство знаменитый импресарио, открылся премьерой «Травиаты».
В мультикультурном формате смотра переплетаются опера, балет, современный танец, хоровые, вокальные и инструментальные концерты, выставки, мастер-классы, лекции, логично связанные с именем-брендом. Сергей Павлович успел внести вклад в развитие разных видов искусства. Правда, слезливая, слащавая история «дамы с камелиями», особенно в ее музыкальном варианте, никогда не привлекала внимания легендарного «крестоносца красоты»: он вдохновлялся иными темами и интригами. Да и вообще итальянская романтическая опера была вне интересов Дягилева — и как эстета, и как профессионала.
Имена двух художников, которые взялись за этот сюжет в Перми, также не вполне рифмуются с оперным театром Верди. Теодор Курентзис более известен пристрастием к Перселлу, Моцарту, Малеру или современной музыке, а его прежние вердиевские работы (хотя бы негативно нашумевшая новосибирская «Аида») вспоминаются как малоудачные «вылазки» на чужую территорию. Американца Роберта Уилсона с его формальным театром еще труднее представить в пронизанном живым чувством мелодраматическом материале. Но оба они не прошли мимо «Травиаты», ибо желание препарировать произведение средствами современной режиссуры было последней волей их друга, знаменитого оперного интенданта Жерара Мортье, его памяти посвящен спектакль.
Эстетское прочтение Уилсона поражает прежде всего высокой технологичностью, отточенностью деталей, безукоризненной спаянностью, своеобразной, но безусловной гармонией целого — в конструировании особой реальности мэтр последователен и оригинален. Игра с пустым пространством, с выразительным, часто необычным жестом, уникальная световая партитура — филигранная и нередко парадоксальная. Но главная идея — представить историю Виолетты Валери как реальность кукольного мира, где нет живых людей, а лишь марионетки, китайские болванчики на шарнирах (включая главную героиню) — выглядит слишком уж искусственной, идущей вразрез с предельно чувственной, трепетной музыкой Верди. Согласиться с ходульностью, безжизненностью и лицемерностью парижского полусвета легко. Однако как же быть с истинной любовью куртизанки?
Степень отстранения от материала, достигаемая благодаря режиссерским новациям, столь высока, что спектакль становится похож на ритуал некой эстетской мессы. Открытая эмоция, искреннее чувство, романтическая возвышенность кажутся абсолютно неуместными на этом празднике элитарного самовыражения.
При этом в музыкальном решении никакого следования жестким формулам не наблюдается: оркестр Курентзиса «дышит» вместе с певцами, маэстро пропевает с ними каждую фразу, проживает каждую паузу, подчеркивает каждый акцент и каждый нюанс. Некоторые из них — необычны, а раскрытие традиционных купюр иногда смещает центр тяжести в той или иной картине, но в целом интерпретацию вердиевской партитуры можно счесть весьма классической: романтический пафос и лирический флер выявлены в ней откровенно.
Вероятно, по замыслу авторов постановки этот контраст сценического действия и трактовки музыки должен был обострить восприятие печальной истории. Получилось — иначе: возник неуютный диссонанс, когда театр и музыка говорят на разных языках.
Пермская опера выставила два полноценных состава, усилив их приглашенными (как из-за рубежа, так и из других театров России) вокалистами. В первый вечер отечественной Виолетте (Надежда Павлова) ансамблируют испанец Айрам Эрнандес (Альфред) и грек Димитрис Тилякос (Жермон), во второй — американке Ребекке Нелсен — россияне Борис Рудак и Анджей Белецкий. В каждом прочтении есть достижения и изъяны: проникновенное пение и скупая, но задевающая за живое выразительность Павловой не могут тем не менее скрыть отсутствия полноценных пиано и колоратурной техники, в то время как техничная вокалистка Нелсен драматургически не вполне убедительна. Крикливое пение Бориса Рудака проигрывает сочному голосу испанского тенора, а вот оба баритона в целом впечатляют — и актерски, и вокально.