Арина Холина: Коммуналка лухари

Вы помните коммунальную Москву?

Я вот если и помню, то хуже других.

Мои бабушка и дедушка еще до войны получили отдельную квартиру в две комнаты на Чистых прудах. Папа жил в странном месте, но тоже без соседей.

Но вокруг, разумеется, все было в коммуналках. Самые великолепные и бесконечные — в доме страхового общества «Россия», который на Сретенском бульваре.

Напротив наших окон, в бывшем особняке купца Ананьева (в его честь и называется переулок) — тоже коммуналка. Грандиозная — потолки пять метров, комнаты шириной метра в полтора с фанерными перегородками, с кухней в 20 плит и раковин. И конечно, с единственной лампочкой в 40 Ватт.

Я никогда не жила в общей квартире, но мое детство прошло на Сухаревской и на Чистых прудах, откуда в 70-х уже многие уехали в Коньково, Беляево, в эти новые районы с домами-коробками, в отдельные квартиры. Но многие остались.

Большинство этих людей — поколение беженцев. Послереволюционных, послевоенных, с голодных окраин страны. Люди теснились в Москве, живя с семьями в 10 метрах, в чужих столовых, в бывших монастырях, в подвалах.

Вся эта жизнь была полна и радостей, и причуд, и своего странного кайфа (если зайти с правильной стороны и осветить это с вынужденным оптимизмом).

Но, конечно, это была ужасная жизнь, полная ненависти, усталости, неудобств и отчаяния.

Все перемешалось, все запуталось.

Случайно читала воспоминания Виктора Розова (драматург, «Летят журавли»). Он двадцать лет жил в 10-метровой комнате с женой и сыном. А в Москве, когда уже поступил в институт, шесть месяцев спал на скамейках, а потом еще долго мотался по случайным квартирам. Не было жилья, не было денег.

Меня поразило, с какой нежностью Розов описывает ту свою жизнь. Нет, это не старческие сантименты, он не принаряжает. Он мне показался человеком, который принимает лишения как часть той жизни, которая была ему дана.

Булгаков, например, так никогда и не смирился с этими коммуналками и «уплотнениями».

И оба правы. «Времена не выбирают», но и привыкать к мерзости нельзя.

Я это к тому, что многие годы, семьдесят лет, Москва складывалась как коммунальный город. Сорок лет как барачный и коммунальный, и еще тридцать как коммунальный и спальный.

Новостройки, которые стали возникать в 50–60-е, от хрущевок до коробок-высоток, были изначально настолько утилитарны, что не предполагали никакой жизни «на районе». Они не были для бедных, не были для богатых. Они опять были для всех подряд — для тех, кого «расселили». Расселили и привезли в дома, вокруг которых не было ничего. Чисто поле, метро нет, магазинов нет, есть грязь и отдельный, частный туалет с ванной.

Были какие-то отдельные места вроде домов номенклатуры на тех же Патриарших, домов писателей, киношников и художников рядом с метро «Аэропорт». Ну, поселок Сокол. Не кварталы даже, а отдельные местечки.

Вот и вся советская джентрификация.

Постсоветская Москва разменивалась, строилась, чистилась, прихорашивалась, но суть не изменилась.

Вот те же Патриаршие пруды. Как район. Бывшие советские чиновники. Актеры и вроде как некая богема. Новые люди: бизнесмены и богатая богема. Старожилы-пенсионеры. Какие-то местные маргиналы.

Ну, не Пятая авеню. И не Сохо. И не Вильямсбург.

Нет преобладания. Нигде нет.

В моем детстве на Чистых прудах все было в мастерских. Выйдешь на улицу — встретишь знакомого художника. Потом их выселили.

И что теперь?

Да ничего. Живут разные. От Бори Акимова («ЛавкаЛавка»), который богатая богема, до каких-то хамоватых бизнесменов из ресурсной провинции. Опять мешанина. Коммуналка. Разве что здесь стало совсем скучно.

В Москве нет районов. То есть формально они есть, по названиями или границам, но нет таких, где есть свое настроение.

Ну, есть Остоженка/Пречистенка, «Золотая миля», но это хоть красивое, но мертвое место. Там все богато, но при этом все равно нет даже буржуазности, потому что у буржуа тоже ведь своя жизнь, свой стиль, а на «Золотой миле» жизни нет. Глухие дома, два-три ресторана. Пригороды в центре города. Грюневальд у Кремля.

У районов Москвы нет репутации. Когда-то немного была, но исчезла.

Даже в Берлине, который все время движется, меняется, все куда понятнее. Если хочешь роскоши, тишины, однородности — живи в Грюневальде, Далеме, даже Целлендорфе. Тут леса, тут частные дома, тут в восемь вечера тишина. Никаких ресторанов, баров, никакой жизни.

Хочешь роскошь, однородность и немного сытой богемности — добро пожаловать в Шенеберг, в Пренцлауерберг, в Митте.

Хочешь безумие 24/7, мультикультурность, безумных типов и толпы тусовщиков по выходным — вот тебе Кройсберг.

Да, и Митте, и Пренцлауерберг еще десять лет назад были яростно хипповыми, но все изменилось, хиппи мигрировали, буржуа обжились. Где был сквот — теперь магазин «Томми Хильфигер».

Но важно то, что у района в разные отрезки времени все равно есть лицо. Пусть сегодня он дикий, а завтра карикатурно буржуазный, но эта смена понятная, четкая.

В Москве же все сумбурно. От того и конфликты, которые длятся со времен коммуналок. Семь квартир в подъезде богатые, пять — нищие. Из семи богатых в трех деятели искусств, в четырех — бизнесмены и чиновники.

И никто друг друга не понимает.

Как понять, где ты живешь? С кем? Зачем? Кто эти люди? Что с ними делать? Надо с ними дружить или можно не замечать? Они друзья или враги? Мы их любим или презираем?

Вот мой дом на Соколе был построен для какого-то министерства. Сейчас дедушки и бабушки умирают прямо пачками, сюда приезжают их внуки. Уже такие — от тридцати. Взрослые разные люди. Не знаю, что тут было раньше, но явно более определенно. В мои дни уже все новые, чужие, собрались тут так: либо квартира перепала по наследству, либо купили, потому что район ничего, но не очень дорогой.

Нет единого смысла.

Нет культуры района. Нет какого-то бара, паба, хоть рюмочной, где бы собирались местные, где что актер, что вахтер — соседи и собутыльники.

У нас вообще нет такой культуры — квартальной. Районной. Общаться не принято. Дружить не принято. Пришел — ушел. Мой дом — моя крепость. Все, что общее, чужое и враждебное.

Мы живем в этой неоднородности, потому что ее нам диктуют место (Москва) и время. И вряд ли скоро будет по-другому.

Поэтому надо принять то, что есть.

Это очень хорошо, что случился дурацкий конфликт на Патриарших: он нарисовал проблему.

Вот эти жители, они, хоть и не совсем достойно, но пытаются решить, что у них за стиль, как они там живут, кто большинство, что ему нужно.

Москва больше не может быть коммунальной — это ненормально, все должно измениться. Перемены будут медленные, но они должны начаться. Иначе мы так и будем жить в бесконечном страдании, в постоянной фрустрации. Будем ненавидеть друг друга без веских причин, просто потому что кошки с мышками в одной клетке не уживаются.