Благие намерения и дорога в рай

Сюжет «Рая» не имеет никакого отношения ни к Латвии, ни к Риге, но фильм Андрея Кончаловского здесь должны смотреть с особенными чувствами. Во–первых, потому, что данная рецензия на ленту, посвященную злодеяниям эсэсовцев, пишется в день, когда по центру латвийской столицы шествуют ветераны войск СС…

Во–вторых, потому, что источником вдохновения для сценаристов (один из которых сам Андрей Сергеевич) послужила судьба матери Марии (она же Елизавета Кузьмина–Караваева, она же Скобцова), урожденной рижанки, появившейся на свет в 1891–м на Елизаветинской–Элизебетес. Ключевой для фильма сюжетный поворот позаимствован даже не из биографии этой поразительной женщины, прославленной в чине преподобномученицы, а из легенды, связанной с ее последними днями. Излагать его здесь мешает совесть кинокритика — получится спойлер, — но легенда эта упоминается почти в любом посвященном матери Марии тексте.

 

От идеализма к концлагерю

 

Конечно, «Рай» — кино не биографическое, и образ главной героини фильма Ольги Каменской (Юлия Высоцкая), русской эмигрантки, участницы французского Сопротивления, потом заключенной нацистского концлагеря, — условный, собирательный. Мать Мария оказалась в Сопротивлении, уже много лет будучи монахиней, подвижницей, учредительницей приютов, которые во время войны и стали убежищем для евреев. Что же привело к мученичеству Каменскую, зрителю остается лишь гадать. Она в Париже работает модным редактором журнала Vogue, т. е. в этом отношении наследует скорее героине той же Высоцкой из другого фильма того же Кончаловского — Гале из «Глянца». Но выдуманная гламурная редакторша, так же как реальная монахиня, пытается в оккупированной Франции спасать евреев и, как та, попадает в лагерь смерти.

 

Так что фильм под названием «Рай» — на самом деле про ад. Преисподнюю на земле устроили те, кто стремился создать рай для одного отдельно взятого германского народа — этот нехитрый морализаторский парадокс проговаривается Кончаловским весьма настойчиво. Как и другая нехитрая мораль: к концлагерям приводит любой организованный безжалостный идеализм — неважно, для кого именно строится тот или иной рай. Недаром второй главный герой фильма, убежденный нацист, высокопоставленный эсэсовец Хельмут (Кристиан Клаусс), произносит монолог, странный в устах офицера СС, но естественный для режиссера фильма — насчет того, что родись Хельмут не в Германии, а в России, наверняка стал бы большевиком.

 

Есть в «Рае» и третий герой, заявленный как главный, — французский полицейский–коллаборационист Жюль (Филипп Дюкень). Он, правда, покинет нас уже в первые полчаса 130–минутной картины, но драматургия и композиция вообще не самые сильные стороны «Рая». Итак, Ольга с выбритой головой олицетворяет тут мученичество, подтянутый, ясноглазый Хельмут — идеализм, переходящий в фанатизм. Соответственно, полный, усатый, добродушный Жюль — воплощенное филистерство.

 

Хельмут, несмотря на собственный бесконечно подчеркиваемый аристократизм и недописанную диссертацию по Чехову, участвует в массовых убийствах по убеждению. Жюль, не менее, чем разоблачением подпольщиков, озабоченный походом с сынишкой в цирк, оказался на стороне Зла по инерции — кого велено нынче сажать, того и сажает. Ольга же, единственная из троих представляющая Добро, мотивы своих благородных поступков объяснить, как правило, не может. «Не знаю, почему я так поступила!» — в очередной раз навзрыд бросает она то ли зрителю, то ли невидимому зрителем дознавателю, отворачивается от камеры и смахивает слезу. Хельмут этому дознавателю рассказывает про то, как немецкий народ натерпелся от евреев, Жюль — про то, что сын его пошел в маму.

 

Чёрно–белое кино

 

Эти пояснительные монологи троих героев, которыми перемежается линейное действие, — главный в фильме режиссерский прием. Сделать допрос или интервью композиционным скелетом — ход столь распространенный, что даже в тривиальности его не обвинишь. Фокус Кончаловского, однако, в том, что мы, зрители, до финальных кадров не понимаем, на чьи же вопросы отвечают герои, перед кем отчитываются. То есть понимаем, конечно; по крайней мере, догадываемся, причем практически с самого начала, — и ждем подтверждения своей догадки (а еще дополнительной трактовки смысла названия) все два с лишним часа, которые длится эта неторопливая черно–белая картина.

 

Подробности читайте в новом номере «СЕГОДНЯ» 21 марта