«Французы и русские были созданы друг для друга…»
В Риге побывал выдающийся французский славист, литературовед, ученый и писатель, коллекционер русского искусства и литературы русского зарубежья, профессор Ренэ Герра.
Нас познакомил библиофил Анатолий Ракитянский, и меня сразу поразили горящие глаза Ренэ (а ведь ему в июле исполнилось 70 лет!), его доброе, мягкое, предупредительное обхождение, готовность побеседовать в любом месте и в любое время — ни малейшего высокомерия и амбиций. Однако этот человек считается лучшим специалистом по литературе и искусству русского зарубежья, русского рассеяния.
Жгучий интерес к этому наследию зародился у Ренэ еще в ранней юности. Как, почему, откуда? — интересуюсь у него.
Русская история творилась в Ницце?
— Это судьба! — кратко и емко характеризует свою страсть мой собеседник. — Потому что я вырос на юге Франции, где осело много белых эмигрантов. Моя семья — из местных родов Ниццкого графства, мы живем там уже 250 лет. Ницца — самый русский город за пределами Российской империи и Российского государства. Самый большой храм Русской православной церкви за рубежами России — собор Святителя Николая Чудотворца, освещенный в 1912 году, — располагается в Ницце. Построен в память цесаревича Николая Александровича, сына императора Александра II, умершего от тяжелой болезни в 1865 году на Вилле Бермон, прежде стоявшей на месте храма.
В 1869 году была возведена и освящена мраморная, в византийском стиле, Никольская часовня. Это самый старый православный храм за границами России — он был освящен еще до присоединении Ниццкого графства к Франции. Если бы Николай Александрович не умер, именно он бы взошел на престол вместо Николая II.
Я всегда говорил, что завязки–развязки российской истории — у нас, в Ницце. Там бывал постоянно император Александр II с сыном, будущим императором Александром III, который заключил Франко–русский союз — к сожалению для России. Но это уже другая тема.
И еще единственное русское православное кладбище — и это не Сент–Женевьев–де–Буа, а Николаевское — находится в Ницце. Его основал Александр II — там 3000 захоронений, и больше половины XIX века. Там покоится генерал Раевский, друг и собеседник Пушкина, похоронены генерал Юденич, художник Малявин, писатель, художник и искусствовед Лукумский, посвятивший свои труды объединению «Мир искусства».
Кроме того, в Ницце сохранились десятки русских вилл, построенных при Александре II. Ректорат Ниццкого университета располагается в замке «Долина роз», принадлежащем прежде барону фон Дервису, куда он перевез из России по Черному морю крестьянскую избу.
Музей изящных искусств Ниццы расположился во дворце князя Кочубея. Больше 25 лет назад мы вместе с братом написали книгу «Прогулки по русской Ницце» — сначала по–французски, а потом сделали вариант для русского читателя. Первым из великих в Ницце побывал Николай Васильевич Гоголь — в 1843 году. В письме Жуковскому от 3 ноября он написал, что сочинил несколько страниц своих «Мертвых душ» в Ницце. Пишет, что Ницца — это рай…
И Чехов провел две зимы в Ницце, и Тютчев бывал. Это огромная тема. Можно написать целую докторскую диссертацию на тему «Место и роль Ниццы в русской литературе», от Гоголя до Бунина.
А мое знакомство с русским миром состоялось, когда мне было 11 лет. Одна русская дама, Валентина Рассудовская, бывшая киевлянка, однажды пришла к моей маме, которая была директрисой гимназии, и чисто по–русски попросила дать несколько частных уроков математики ее внучке. А моя мама частных уроков не давала — она была преподавателем высшей категории. Но она согласилась заниматься с внучкой этой дамы бесплатно. Хотя у нас это не принято.
А Валентина стала давать мне уроки русского языка. Взяла старую азбуку и учила меня старой русской орфографии. Я поначалу писал с ятями! Вот так совершенно случайно я вошел этот особый мир. А у меня в лицее, где мой отец преподавал немецкий, один преподаватель латыни давал факультативно уроки русского. У него была русская ассистентка, из Харькова, названным сыном которой я стал — у нее не было детей.
Она была поэтессой, дар которой признавали Иван Бунин, Борис Зайцев, Александр Ремизов, Владислав Ходасевич. Ее книги выходили в 1935–м в Берлине в том же издательстве, где печатался лауреат Нобелевской премии Иван Бунин.
Она и давала мне уроки русского языка, которые длились по 3–4 часа. Была немного не от мира сего…
И последние стали первыми…
— Ну да, уроки уроками, а как это переросло в дело всей жизни?
— Так ее окружал целый мир русских писателей! Когда мне было 11 лет, я впервые попал в русскую православную церковь Святого Архангела Михаила на бульваре Александра III. И там встретил Николая Соболева, настоятеля храма, казака. Он махал кадилом, как саблей! А регентом был Косоротов, подъесаул лейб–гвардии Таманского полка. Представляете, какие люди!
В 1961–62–м я проводил лето в лагерях РСХД — Русского студенческого христианского движения, где подружился с Владимиром Николаевичем Ильиным, философом и богословом. И много позже в Париже однажды у меня спросил другой человек, знаю ли я такого философа Ильина, но не Ивана, а Владимира. Я пошел на второй этаж своего дома и принес книгу Владимира Николаевича с дарственной надписью мне, тогда мальчишке: «Дорогому и глубокочтимому Рэне Юлиановичу Герра», с отчеством. Старые русские меня называли всегда по имени–отчеству.
А когда в 1963–м я поехал в Париж учиться в Институт восточных языков, а потом в Сорбонну, там познакомился со многими старыми русскими. Будучи студентом, шел против течения, посвятив жизнь изучению творчества русской эмиграции. На это ведь косо смотрели.
Потому что наша интеллигенция, профессура в то время была просоветской, я бы даже сказал «прокоммунистической». Вы не поверите, но в те годы 30% избирателей голосовали за Французскую коммунистическую партию.
А я понял ценность эмигрантского творчества еще 50 лет назад. Когда у меня спрашивают: «Вы — лучший специалист по культурному наследию русской эмиграции?», отвечаю: «Увы, единственный!».
Когда я был студентом факультета славистики в Сорбонне, там было больше 1000 учащихся. И они занимались соцреализмом, советскими писателями и т. п. А я нарушил табу, первым написав о Борисе Зайцеве и даже став его секретарем — у последнего русского классика, одной из последних крупных фигур Серебряного века. Кстати, он с 1925–го редактировал рижский журнал »Перезвоны».
Для моих однокашников и преподавателей он не был писателем — его же больше 50 лет не печатали на родине. То, что его благословил на писательский путь Чехов, что он дружил с Леонидом Андреевым, не имело для французов никакого значения.
— А для вас имело решающее. Почему?
— Так получилось, что я больше 30 лет бы на стороне «побежденных». И только с конца перестройки, с 1988–го примерно, оказался на стороне победителей. Когда вполне закономерно русский народ потянулся к культурному наследию художников, писателей, композиторов. И если у вас в СССР были запрещены их произведения, то и во Франции на них косо смотрели. Французы просто не поняли, какой вклад русская эмиграция внесла в мировую культуру. Не говоря о писателях и философах, даже военные оставили свои воспоминания, понимая, что это их долг перед Родиной. Они откровенно писали о причинах поражения Белого движения, об этой катастрофе, адресуя это будущей Росси, веря в ее возрождение.
45 лет назад я стал собирать книги, изданные русскими за пределами России. Я знал Леонида Дурова, который жил в Грасе, — его приютили Бунины; четверть века дружил с Ириной Владимировной Одоевцевой, которая родилась в Риге и чья семья жила в доме по ул. Гоголя, 4/6.
Подробности читайте в новом номере «Вести Сегодня Неделя» с 12 августа