Янис Грантс: «Трудно я пишу? Да. Легко? Несомненно…»
Наша встреча с челябинским поэтом Янисом Грантсом, конечно же, была предопределена. Миллионный Челябинск слишком мал, чтобы дороги двух людей, настроенных на одну волну, не пересеклись.
А началось все, как обычно, с малого…
— Хорошо помню свой первый рабочий день в уголовном розыске, Янис. Мои новые коллеги тогда обсуждали детали какой-то заранее намеченной хитроумной операции, а в завершение разговора Виктор Зубков (Зубок) спросил: «А на ком же мы поедем?» И Ваня Гудымяка, как о само собой разумеющемся, ответил: «Конечно же, на Свинобоинке».
Я тогда искренне восхитился их юмором, представив грозный автомобиль, на котором крутые опера поедут забивать «подсвинков», так они тогда величали отмороженных представителей бесчинствующей молодежи… Шли суровые 90-е…
А оказалось все проще. Водителем нашей малолитражки был веселый кудрявый парень Витя Свинобоинко. И вскоре я буквально наткнулся на мой самый первый твой стих, Янис, «Сын свинобоя»:
я сын свинобоя
из города Че
проворней любого
любого ловчей
мне стукнуло десять
и сила у рук
не та чтоб подвесить
хавронью на крюк
но папа спокоен
«черед всему свой
ты сын свинобоя
почти свинобой»
люблю я молочных
кормить поросят
пока их мамашки
на крючьях висят
Время жестоких детей
— Реалии (или наоборот) родного города тогда появлялись в моих текстах уже во время письма. Ни о каких неблагополучных семьях изначально я не думал.
Кстати, почему это у свинобоя неблагополучная семья, как ты, наверное, решил, Владимир? Очень даже благополучная.
Ужас состоит в том, что ребенок с ранних лет видит смерть живых существ и не чувствует никакого сожаления. Жестокость у мальчика в крови. В тексте и ритм подобран такой, будто это детская считалочка, веселая и беззаботная. Мне, вот честно, до сих пор страшно читать это стихотворение.
— Кстати, о жестокости, Янис. Тогда же атмосфера жестокости просто витала в воздухе. Припоминаю, что самой криминальной точкой Челябинска в 80-е годы прошлого века считался «Зеленый рынок» вблизи областного торгового центра. Оттуда, кстати, и пошла первая волна «народной» приватизации… Именно этот рынок стал ареной столкновений некоего Касымбая и другого местного авторитета — Малея. А пиком противостояния криминальных команд Тракторозаводского и Металлургического районов стало убийство этого Малея. Пришлось мне его раскрывать, а тем временем команды бандюков начали ездить по ресторанам города и запрещать оркестрантам играть, а посетителям веселиться... Мол, мы хозяева в этом городе... А мне с Федькиным и Слащевым поручили их отловить и сделать так, чтобы они носа больше не высовывали из своих нор. Жестко и убедительно…
Снова боль ворвалась непрошено…
— Ты знаешь, мои стихи всегда начинаются с какого-то конкретного слова или фразы — подслушанной, увиденной, прочитанной. Никакого первоначального замысла обычно нет — идея прорастает во время работы над текстом. Я до последней точки не могу сказать, что это и о чем, потому что сам не знаю. Так, еще одно стихотворение — «Сынок» — началось с того, что в одной статье я прочитал: «Целлулоидные куклы». Меня это вдохновило и смутило. Они что, думаю, действительно из целлулоида? Такое сладкое слово, так здорово ворочается во рту.
не везло с зачатья Люсеньке
(пил без продыху отец).
скрасил дни ей сын-лапусенька.
целлулоидный малец.
только Люсей не подмечен он,
целлулоидный обман,
двадцать лет живет в младенчестве,
не взрослеет мальчуган:
пузо скотчем подзалатано.
краска слезла. лоб измят.
как у римских императоров,
пусто-зрячий жуткий взгляд.
а два дня тому у Люсеньки
мать взяла да померла.
Люся знай купает пупсика:
«я ж не дура. поняла».
позже хнычет: ей наскучило
(зарывают в землю мать).
не пускают тетки злючие
сына перепеленать.
— Янис, согласись, ведь непривычно же читать такое. У нас в чести гламур, погоня за красивыми словами и оборотами речи. А это у тебя не айс… И ведь путь глубокой, страдающей мысли в творчестве достаточно опасен для поэта.
Ты знаешь, работая судебным психиатром-экспертом, я насмотрелся на таких Люсенек. На кошмары нашей обыденной жизни. Хоть мемуары пиши. И понял, что очень многие ради собственного благополучия просто не хотят ничего такого знать.
Скажу тебе, еще в 1826 году Пушкин писал в письме к Вяземскому: «...Твои стихи... слишком умны. А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата...»
— Я, к сожалению, не знаю контекста этой переписки, Владимир, но почему-то думается, что речь идет о чем-то типа салонной поэзии (улыбается). Когда вокруг дамы в жемчугах и с веерами, то надо поддать чувственности и заламывания рук — пусть даже и за счет мысли. Это вообще бесконечная тема…
Я вот к чему: сама по себе поэзия глупой быть не может. Она может не нести каких-то инновационных идей (хотя должна бы), может быть рассчитана на круг не очень зрелых читателей (хотя лучше бы подтягивать их, а не опускаться в болото), может скрывать что-то мудрое за ширмой легковесности. Вариантов, наверное, много. А глупая поэзия — это стихоплетство и только.
Знаешь, я сам не эталон ума, кругозора и прочих плюсов. Но и в нашей среде встречал людей еще более дремучих, чем я. И некоторые из них пишут превосходные стихи. Те самые стихи, которые больше самого поэта. Как так получается? Парадокс. Волей-неволей поверишь, что кое-кто наделен даром свыше. Другого объяснения у меня нет.
Ну или так: мы привыкли говорить, что каждый текст должен быть сделан на пределах твоих возможностей. Если ты не вложил в него то, что умеешь и знаешь, то это халтура. А у некоторых поэтов получается вложить в текст еще больше — то, чего они не умеют и не знают.
— Жить вопреки. Писать на пределе возможностей. Это все про тебя, Янис…
— Хочу рассказать: мой «Свинобой» разрастался бесконечно, я написал несколько сотен строчек, зачеркивая их без жалости. В результате осталось 16, при этом в четвертом четверостишии первая и третья строки не зарифмованы. Не из-за бессилия — просто так было надо. Трудно я пишу? Да. Легко? Несомненно. Все время пытаюсь объяснить это противоречие, может, сейчас получится. Дело в том, что когда берешься за сочинительство, то становишься самым счастливым человеком на свете и не замечаешь ни времени, ни своих усилий. То есть, с одной стороны, ты напрягаешь все свои силы, но с другой — как бы находишься над схваткой.
Спасибо вам большое за добрый отзыв. Я люблю и «Свинобоя», и «Сынка». А ведь автор любит далеко не все свои тексты…
Самое главное чудо XX века — индустриализация СССР
— Ну быть над схваткой у тебя, Янис, получается плохо (улыбаюсь). Когда я бомбардировал страну фактурными статьями в «Российской газете» и даже сгонял подать заявление в Международный трибунал в Гааге о настоящей экологической катастрофе в регионе, о экогеноциде, напрямую связанном с хищническим металлургическим переделом, ты выдал очень красивый и емкий, на мой взгляд, свой очередной шедевр — «Розмарин»:
жженым сахаром тянет с улицы.
держат, что ли, за дурака?
под кондитерский цех гримируется
ЧМК.
трубы в небо уперлись жерлами.
трубы выстроились в каре.
и над каждой трубой, наверное,
по дыре.
и под каждой трубой — по родине
для потомственных заводчан.
сны бесцветные колобродят там
по ночам.
там расписаны окна сажею.
там без повода горько пьют.
там цветы по горшкам рассажены —
и гниют.
с подоконника черно-черного,
как последний солдат, один,
там глядится в стекло копченое
розмарин.
он — циррозник — желтеет листьями,
знать не зная о палаче…
ненавидим ты и единственен,
город Че.
— Владимир Васильевич, кажется, что я уже буду повторяться: да, есть гиперчувственные девочки, но есть же и поэзия, попадающая в нерв времени. Литература нужна всякая — и многословная, и немногословная. Ориентироваться на читателя нельзя. Надо ориентироваться на себя.
И вы знаете, вся эта неблагоприятная экологическая обстановка вылезла уже в ходе работы. А началось все с Веры Киселевой. Эта выдающаяся поэтесса жила с вами и мной в одном городе. Конечно, профессиональная среда знала о ней, но большинство горожан — нет. А жаль.
Так вот, у Веры Киселевой есть строчка: «Это Челяба загримирована под Петроград». Ну, думаю, высший пилотаж! Опять вспотел (или что я там делаю от волнения?).
А розмарин был сначала каланхоэ, потом — левкоем и только после третьей правки стал самим собой. Других деталей не помню. Видите, опять все началось не с переживаний о судьбах Родины, а с литературы. Я тогда жил с родителями на Северо-Западе, но понемногу устраивал свою квартиру на перекрестке Руставели и Гагарина. Там сейчас и живу. Любимое место на земле!
Кстати, когда начались разговоры о ГОКе, то мой «Розмарин» вспомнили. Его стали читать на творческих площадках и печатать на разных страницах. А Константин Рубинский даже песню написал на этот текст…