Достоевский: почему Запад не понимает Россию ("Literarni noviny", Чехия)
Есть писатели, которые через свои произведения и воззрения превратились в совесть народа.
Самые великие из них сумели перерасти свое время и язык, и их идеи стали универсальным наследством цивилизации. Подобных писателей немного.
И даже по прошествии веков в их словах открывается нечто новое.
Федор Михайлович Достоевский — мыслитель, которого уже много раз критиковали в разные исторические эпохи, и так и сяк, но, похоже, время работает на его гений.
И если наша певица Люцие Била в начале 90-х пела о том, что Достоевский приходит, то сегодня без колебаний мы можем констатировать, что он уже здесь. Фатальность его наследия легла на наш мир большим грузом, нежели в 19 веке. Если бы кто-нибудь еще недавно сказал, что мы будем воевать с Россией, мы посчитали бы его сумасшедшим.
Но наш мир, несмотря на то, что избавился от идеологических различий, не обрел мира и покоя. О противостоянии западной и русской цивилизации спорили еще тогда, когда малые народы Восточной (и Центральной) Европы только искали свой язык и идентичность. Резкий слог Достоевского раскрывает не только мотивы своеобразного русского менталитета, но и постоянно повторяющиеся стереотипы европейского эгоцентризма. Его произведения были написаны в царской России после Наполеоновских войн, во времена больших надежд и ожиданий. Надежд, которые так никогда и не оправдались. Так же, как и сегодня.
Загадка Сфинкса
«Если есть на свете страна, которая была бы для других, отдаленных или сопредельных с нею стран более неизвестною, неисследованною, более всех других стран непонятою и непонятною, то эта страна есть, бесспорно, Россия для западных соседей своих», — написал Федор Достоевский в 1861 году в журнале «Время», который издавал вместе со своим братом Михаилом.
«Никакой Китай, никакая Япония не могут быть покрыты такой тайной для европейской пытливости, как Россия, прежде, в настоящую минуту и даже, может быть, еще очень долго в будущем. Мы не преувеличиваем. Китай и Япония, во-первых, слишком далеки от Европы, а во-вторых, и доступ туда иногда очень труден; Россия же вся открыта перед Европою, русские держат себя совершенно нараспашку перед европейцами, а между тем характер русского, может быть, даже еще слабее обрисован в сознании европейца, чем характер китайца или японца. Для Европы Россия — одна из загадок Сфинкса».
Достоевский прекрасно знаком с характером западного общества: некоторые из своих лучших произведений он писал по время поездок по Западной Европе. Он понимает различия двух соседствующих цивилизаций. Он понимает своеобразие своей страны и посмеивается над попытками проанализировать русскую душу:
«Европейцы и уверены, что они нас давно постигли. В разное время употреблены были пытливыми соседями нашими довольно большие усилия для узнания нас и нашего быта; были собраны материалы, цифры, факты; производились исследования, за которые мы чрезвычайно благодарны исследователям, потому что эти исследования для нас самих были чрезвычайно полезны. Но всевозможные усилия вывесть из всех этих материалов, цифр, фактов что-нибудь основательное, путное, дельное собственно о русском человеке, что-нибудь синтетически верное — все эти усилия всегда разбивались о какую-то роковую, как будто кем-то и для чего-то предназначенную невозможность. Когда дело доходит до России, какое-то необыкновенное тупоумие нападает на тех самых людей, которые выдумали порох и сосчитали столько звезд на небе, что даже уверились наконец, что могут их и хватать с неба».
Если вас интересует, что Ф.М. Достоевский имел в виду, то рекомендуем ознакомиться со спорами современных чешских специалистов о России: М.Ц. Путны, Либора Дворжака и Вратислава Доубека — под любезным руководством господина Владимира Кучеры на передаче «Historie.cs». Что еще мог бы добавить классик?
«Кое-что, впрочем, о нас знают. Знают, например, что Россия лежит под такими-то градусами, изобилует тем-то и тем-то и что в ней есть такие места, где ездят на собаках. Знают, что кроме собак в России есть и люди, очень странные, на всех похожие и в то же время как будто ни на кого не похожие; как будто европейцы, а между тем как будто и варвары. Знают, что народ наш довольно смышленый, но не имеет гения, очень красив, живет в деревянных избах, но неспособен к высшему развитию по причине морозов. Знают, что в России есть армия, и даже очень большая; но полагают, что русский солдат — совершенная механика, сделан из дерева, ходит на пружинах, не мыслит и не чувствует и потому довольно стоек в сражениях, но не имеет никакой самостоятельности и во всех отношениях уступает французу».
Упоминание армии уместно. Во времена Достоевского Россия уже снова превратилась в серьезную опасность для вообще миролюбивой европейской цивилизации. Император Александр II осмелился без согласия (и даже наперекор торговым интересам) других стран Старого Света освободить христиан в Юго-Восточной Европе от турок. За самостоятельную политику в отношении своих западных партнеров российскую монархию в итоге настигла расплата в виде левого «Майдана» в 1917 году: Ленин получил деньги на свою революцию в Германии. Достоевский и Золя были в свое время самыми яростными критиками политики Запада.
Портрет европейца
«Француз всегда уверен, что ему благодарить некого и не за что, хотя бы для него действительно что-нибудь сделали; не потому что в нем дурное сердце, даже напротив; но потому что он совершенно уверен, что не ему принесли, например, хоть удовольствие, а что он сам одним появлением своим осчастливил, утешил, наградил и удовлетворил всех и каждого на пути его».
Архетип добродушного болвана, который полон благих намерений, типичен и для современного жителя Запада.
На тему французских писателей, пишущих о России, Достоевский добавил: «Он еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже, еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам — блеснуть, пленить и улететь».
Не менее снисходителен классик и к немцам:
Не менее снисходителен классик и к немцам:
«Возьмем сначала ближайшего соседа нашего, немца. Приезжают к нам немцы всякие: и без царя в голове, и такие, у которых есть свой король в Швабии, и ученые, с серьезною целью узнать, описать и таким образом быть полезным науке России, и неученые простолюдины с более скромною, но добродетельною целью печь булки и коптить колбасы».
В те времена в Россию действительно приезжало огромное количество немцев, которые также ехали в Банат и Трансильванию. Туда отправились и многие чехи, в том числе и Карел Гавличек Боровский. Но немцы были самой многочисленной диаспорой в царской России. Их впечатления от русского мира Достоевский описал так:
«Но какая бы ни была разница между ученым немцем и простолюдином в понятиях, в общественном значении, в образовании и в цели посещения России, — в России все эти немцы немедленно сходятся в своих впечатлениях.
В те времена в Россию действительно приезжало огромное количество немцев, которые также ехали в Банат и Трансильванию. Туда отправились и многие чехи, в том числе и Карел Гавличек Боровский. Но немцы были самой многочисленной диаспорой в царской России. Их впечатления от русского мира Достоевский описал так:
«Но какая бы ни была разница между ученым немцем и простолюдином в понятиях, в общественном значении, в образовании и в цели посещения России, — в России все эти немцы немедленно сходятся в своих впечатлениях.
Какое-то больное чувство недоверчивости, какая-то боязнь примириться с тем, что он видит резко на себя не похожего, совершенная неспособность догадаться, что русский не может обратиться совершенно в немца и что потому нельзя всего мерить на свой аршин, и, наконец, явное или тайное, но во всяком случае беспредельное высокомерие перед русскими, — вот характеристика почти всякого немецкого человека во взгляде на Россию».
Одно предложение он также посвящает англичанам: «Англичанин до сих пор еще не в состоянии допустить разумности существования француза; француз платит ему совершенно тою же монетою, даже с процентами, несмотря ни на какие союзы, ententes cordiales и проч.»
На них не обижайтесь
«Что ж? будем ли мы обвинять за такое мнение иностранцев? Обвинять их в ненависти к нам, в тупости; смеяться над их недальновидностью, ограниченностью? Но их мнение было высказано не один раз и не кем-нибудь; оно выговаривалось всем Западом, во всех формах и видах, и хладнокровно и с ненавистью, и крикунами и людьми прозорливыми, и подлецами и людьми высоко честными, и в прозе и в стихах, и в романах и в истории, и в premier-Paris1 и с ораторских трибун. Следственно, это мнение чуть ли не всеобщее, а всех обвинять как-то трудно. Да и за что обвинять? За какую вину? Скажем прямо: не только тут нет никакой вины, но даже мы признаем это мнение за совершенно нормальное, то есть прямо выходящее из хода событий, несмотря на то, что оно, разумеется, совершенно ложное.
Одно предложение он также посвящает англичанам: «Англичанин до сих пор еще не в состоянии допустить разумности существования француза; француз платит ему совершенно тою же монетою, даже с процентами, несмотря ни на какие союзы, ententes cordiales и проч.»
На них не обижайтесь
«Что ж? будем ли мы обвинять за такое мнение иностранцев? Обвинять их в ненависти к нам, в тупости; смеяться над их недальновидностью, ограниченностью? Но их мнение было высказано не один раз и не кем-нибудь; оно выговаривалось всем Западом, во всех формах и видах, и хладнокровно и с ненавистью, и крикунами и людьми прозорливыми, и подлецами и людьми высоко честными, и в прозе и в стихах, и в романах и в истории, и в premier-Paris1 и с ораторских трибун. Следственно, это мнение чуть ли не всеобщее, а всех обвинять как-то трудно. Да и за что обвинять? За какую вину? Скажем прямо: не только тут нет никакой вины, но даже мы признаем это мнение за совершенно нормальное, то есть прямо выходящее из хода событий, несмотря на то, что оно, разумеется, совершенно ложное.
Дело в том, что иностранцы и не могут нас понять иначе, хотя бы мы их и разуверяли в противном. Но неужели ж разуверять? Во-первых, по всем вероятностям, французы не подпишутся на «Время», хотя бы нашим сотрудником был сам Цицерон, которого, впрочем, мы бы, может быть, и не взяли в сотрудники. Следственно, не прочтут нашего ответа; остальные немцы и подавно. Во-вторых, надо признаться, в них действительно есть некоторая неспособность нас понять. Они и друг друга-то не совсем хорошо понимают».
Сегодня мы не знаем точно, на что намекает в этом абзаце Достоевский, но представить себе это не так уж и сложно. Скорее всего, речь об очень похожих на сегодняшние риторических умонастроениях в отношении России в Европе.
Сегодня мы не знаем точно, на что намекает в этом абзаце Достоевский, но представить себе это не так уж и сложно. Скорее всего, речь об очень похожих на сегодняшние риторических умонастроениях в отношении России в Европе.
В отрывках текста из журнала «Время» 1861 года, которые были опубликованы в книге «Дневник писателя 1873» (изданной Лодижниковым в 1922 году в Берлине еще по старым нормам правописания), интересно несколько моментов. Во-первых, Достоевский обращается к читателю во множественном числе: «Мы не преувеличиваем». Он выражает позицию всего российского общества, обращается от его имени к Европе. Во вторых, и это можно простить гению, он полностью игнорирует некоторые географические подробности современного мира. Его действительно нельзя упрекнуть в том, что он не знаком с Украиной: это название начали использовать уже после его смерти в СССР в 1919 году. Но европейские границы в то время не выделяли ни поляков, ни чехов.
Достоевский пишет следующее: «Возьмем сначала ближайшего соседа нашего, немца».
Статья написана еще до возникновения объединенной Германии (1869), поэтому географический разброс Достоевского понятен. В то время мир коренным образом изменялся. Но ни в коем случае Достоевского нельзя обвинить в том, что он не был знаком с малыми славянскими народами. Напротив, он очень поддерживал их в их борьбе за самостоятельность.
Автор Михаил Ставрев (Michail Stavrev)