Это картина Владимира Маковского "Осужденный". Что на ней происходит точно, я тоже не знаю.Это вторая часть поста. Первая часть .Продолжаем наш рассказ о том, как судебная система царской России реагировала на дикости и нелепости уголовного закона.Старые судьи, следователи и прокуроры отнюдь не считали, что они только исполнители, и исполнению подлежит любой закон, сколь бы диким он ни казался. Напротив, неуместное (по мнению юридического сообщества) законодательство единодушно игнорировалось.Для начала надо понимать, что полиция в ту эпоху занималась лишь тем, что мы сегодня называем оперативной деятельностью, полицейского дознания не существовало. Какую–либо инициативу полиция проявляла лишь там, где речь шла о порядке на улицах или же о возможности выцыганить мелкую взятку у домовладельца за нарушение правил благоустройства. Во всех остальных случаях полиция появлялась лишь по сообщению о преступлении, а с ненасильственным мелким преступлениям и когда жалобщик называет виновного — не появлялась вовсе, отправляя жалобщиков, по их усмотрению, к судебному следователю либо прокурору. В сельской местности один чин полиции приходился на 2500 жителей, то есть никакими мелочами полиция заниматься просто не могла. Грубо говоря, полиция игнорировала всё, кроме уличного порядка и классических уголовных преступлений (кража–грабеж–разбой, тяжкие телесные, убийство, изнасилование).Таким образом, основная инициатива в деле игнорирования нелепостей принадлежала судебным следователям, каждый из которых являлся отдельной процессуально независимой судебной властью. Следователи поступали с фигней просто — отписывались и не открывали следственное дело. На них можно было жаловаться прокурору, а на прокурора — его начальству, вплоть до министра юстиции (но не суду), но все эти инстанции мыслили одинаково, и отвечали аналогичными отписками. Столь простым способом судебной системе удалось справиться с реликтовыми и заведомо нелепыми статьями Уложения о наказаниях, типа кликушества. Схожие меры применялись и к разумным, но чрезмерно мелким и редковстречающимся статьям, для которых не установилась судебная практика — никто не хочет первым выносить приговор по диковинной статье, у него слишком много шансов не устоять при апелляции и кассации.Там же, где деяние было более серьезным, а закон формулировал состав преступления жестче, а жалобщики настаивали, работать приходилось всем судебным властям вместе. Следователь, однажды начав следственное дело, уже не мог его закрыть — это было в компетенции суда. Но зато суд мог в распорядительном заседании прекратить такое дело, не приступая к его рассмотрению по существу. Так оно и делалось. Судебные следователи вяло и с затяжкой вели следствие, допуская намеренные ошибки, прокуроры составляли еще более бестолковые обвинительные заключения, суды закрывали дела. И даже если дело доходило до судебного рассмотрения по существу, справиться с ним было проще простого. Присяжные (судили дела с наказанием от 1.5 лет) и так–то оправдывали 40–45% подсудимых. Если же они замечали, что и прокурор, и судья на самом деле не считают подсудимого виноватым и пытаются им на то намекнуть, оправдательный вердикт был почти гарантирован. Если же суд был без присяжных, то при наличии у судьи и прокурора согласованного желания оправдать подсудимого (при формально обвинительном заключении) дело развалилось в первые минуты, для чего имелись десятки способов.Пройдемся по отдельным проблемным видам преступлений (использована статистика приговоров за 1910 год):Стачка рабочих (41 оправданный, 99 осужденных, из них 18 к краткосрочному заключению, а остальные к аресту). Практика сформировалась таким образом, что судили только организаторов стачек, но не их рядовых участников, и то только в вопиющих случаях, типа стачек с погромами и грубым насилием. Это не значит, что стачечников не трогали — орагнизаторов массово ссылали (ссылка была внесудебным наказанием), а рядовых участников жандармерия любила арестовывать на две недели без предъявления обвинения. Но это были уже не проблемы судебной системы.Нищенство и бродяжничество — полное игнорирование требований закона ( 100 обвинительных приговоров за бродяжничество и 1 за нищенство, все к штрафу, которого с нищего не возьмешь). В Петербурге, для примера, действовало особое Присутствие для разбора нищих, которое применяло к нищим множества мер, от направления на лечение и обучение до отсылки на родину, но в любом случае не отдавало их под суд. Надо заметить, что мировые судьи осудили еще 2830 просящих милостыню (всех к кратковременным арестам и штрафам), но и это была капля в море, вероятность попасться составляла где–то 1:500.Богохульство и атеистическая пропаганда. ( 935 обвинительных приговоров, из них 880 в аресту, 55 к заключению, из них только 5 к каторге). Авторов ученых (или, во всяком случае, корректных) атеистических сочинений не трогали никогда. Сектанты, выступавшие с антиправославной проповедью, могли иногда попасть под раздачу по полной. Идиотов, что–то случайно ляпнувших спьяну, а также ругавших церковь в частном разговоре и ставших жертвой подлого доноса, суд старался спасти — под предлогом пьянства и неразумия была возможность отделаться небольшим арестом.Дуэли ( 6 обвинительных приговоров, все к аресту). Суды считали особо несправедливым преследование дуэдянтов, поскольку для офицеров в ту эпоху дуэль в некоторых случаях была обязательной (см. "Поединок" Куприна). Как видно из статистики, дуэлянты почти не попадали под суд, а если попадали, то отделывались легким испугом.Инцест (75 оправданных, 88 осужденных, из них 32, все мужчины, к среднесрочному заключению и 8, все женщины, к краткосрочному). Общее впечатление такое, что суды судили за инцест неохотно, только при настойчивых жалобах членов семьи, желающих наказать негодяя. По всей видимости, жалобы сторонних лиц не принимались.Внутрисемейное насилие без телесных повреждений (19 оправданных, 13 осужденных, из них 10 к заключению). Эти ничтожные цифры могли получиться лишь в том случае, если полиция и следователи упорно отказывались принимать жалобы пострадавших. Напоминаем, что насилие с нанесением телесных повреждений преследовалось.Самоубийство и принуждение к нему (17 оправданных, 9 осужденных к краткосрочному заключению). Цифры ничтожные при 8–10 тысячах самойбийц в год. Неудавшихся самоубийц не преследовали вообще, а принуждение к нему следователи явно считали статьей, по которой невозможно получить обвинительный приговор.Аборт (73 оправданных, 20 осужденных, из них 3 к среднесрочному заключению, остальные к краткосрочному). Мы не знаем, сколько тогда делалось абортов, но очевидно, что вероятность попасться была менее 1:10.000, то есть женщины даже не задумывались о существовании уголовной санкции за это деяние.Внебрачный секс (любодеяние: 3 осужденных к краткосрочному заключению; прелюбодеяние: 153 оправданных, 66 осужденных, из них 7 к краткосрочному заключению, 47 к аресту). Тут дело зашло еще глубже: очевидно, что факты внебрачных сексуальных отношений тысячами выявлялись при расследовании всех прочих уголовных преступлений. Разумеется, суды просто игнорировали обязанность уголовного преследования тех, кто, давая показания в суде, признался во внебрачном сексе. Видно, что за внебрачный секс неженатых суды вообще не были готовы выносить приговоры, но в случае супружеской измены особо обидевшимся обманутым супругам очень редко удавалось настоять на наказании.Секс с несовершеннолетними (114 оправданных, 219 осужденных, из них 121 к каторге, 79 к среднесрочному заключению). Эти цифры показывают, что суд считал достаточно тяжким преступлением секс с несовершеннолетними по жалобам родителей, но при этом не собирался никого преследовать за секс с малолетними проститутками. Это соответствовало и юридической конструкции "употребления во зло невинности и неведения" малолетней — очевидно, что малолетние проститутки таковыми свойствами не обладали.Гомосексуализм (61 оправдано, 68 осуждено, из них 25 к каторге, остальные к среднесрочному заключению). По всей видимости, под эту статью можно было попасть, лишь только если факт гомосексуализма выявлялся в ходе какого–то другого уголовного дела (гомосексуалист ограбил любовника и т.п.), если бы суды давали ход доносам, то подсудимых было бы как минимум в десятки раз больше.Недонесение о преступлении (56 оправданных, 66 осужденных, из них 54 к заключению). И тут под суд попадали редчайшие неудачники; очевидно, что при рассмотрении уголовных дел выявлялись многие тысячи лиц, которые знали о преступлениях и не донесли, но суды не желали привлекать их к ответственности.Итак, с несправедливыми законами судебная система старой России разобралась на счет три. Как оказалось, всё, что требовалось сделать следователям, прокурорам и судьям — игнорировать плохие законы и не делать того, что противно совести. А поскольку совесть у людей на данных должностях в ту эпоху была (удивительно, не правда ли?), то устаревшее и репрессивное право не создавало реальных проблем для людей. Не так и важны хорошие законы, главное — не привлекать к работе в судебной системе шваль, и всё будет в порядке.И в завершении следует упоминуть о таких преступлениях, которые упоминались в старом законе, и преследование которых по современному понятию были правильными, справедливыми и целесообразными, но при этом получить по ним обвинительные приговоры, по разным обстоятельствам, не удавалось.Первым из таких преступлений было недобросовестное банкротство. Юридическая практика, увы, сложилась в пользу недобросовестных банкротов, доказать их преступность старая прокуратура не умела (или ленилась), и за год обычно не было ни одного обвинительного приговора. Последствия такой юридической слабости были огромными — банкроты в старой России наглели, имели обычай собирать кредиторов и объявлять им, что деньги–то есть, но им они все равно не достанутся, так что пусть кредиторы возьмут 50 копеек за рубль и отзовут претензии, а иначе им вообще ничего не достанется, а банкроту ничего за это не будет. Сия традиция в полной мере продолжается и сегодня, только кредиторам теперь не нужно предлагать и 50 копеек, можно просто забирать всё имущество и безнаказанно сбегать.Вторым важным преступлением был монопольный сговор (стачка торговцев и промышленников для возвышения цены). Только в 1914 году, перед самой войной, где–то через 10 лет после появления знаменитых синдикатов, прокуратура наконец решилась, на фоне стремительного роста цен на топливо, начать расследование деятельности "Продугля" (это было сбытовое монопольное объединение), но тут же сломала зубы и закрыла дело. Судя по всему, вначале ввести эту статью в действие (что было несложно, монополии не прятались) поленились, а потом уж было поздно, влияние лобби монополистов перевешивало влияние Минюста.
Написал
на
/
