Виктор Ерофеев: Воскресение мата
Сегодня мат воскрес! Если бы у русского мата были ноги и руки, в руках — трехрядка, а в зубах — лихая папироса, он бы прямо сейчас пустился в праздничную присядку. И в самом деле: он победил! Государственная дума официально признала его реальной угрозой, противником, врагом, супостатом русской цивилизации, раковой опухолью русской культуры. Мат закован в кандалы и отправлен в подполье. Мат оказался на недосягаемой высоте врага народа: его нельзя упоминать публично, как имя Троцкого в Советском Союзе.
Высокая награда. Признать четыре славянских корня, выражающие понятные всем предметы, необходимое действие и женскую природу особого свойства, всенародно недопустимыми — равносильно признанию того, что эти слова сильнее тебя, что их энергия сильнее твоей воли, твоего разума. Только силы водки у нас боятся так же, как мата. Кто боится мата? Поглощенные темной магией слова язычники, православные противники сексуальных передвижений внешних и внутренних органов, певцы авторитаризма, неслышно переходящие в тоталитарные деятели, способны так по-дурацки сражаться за моральную монополию слова.
В чем очевидная глупость запрета?
Во французском языке мата нет с XVIII века, когда ему дали волю в литературе. Он завял сам собой. Сейчас французы теряются, когда их спрашивают о французских аналогах русского мата. В немецком и английском языках мат просуществовал дольше, вплоть до второй трети ХХ века, но тоже выдохся от снисходительного к нему отношения. Мат торпедировало снисхождение.
В последние двадцать лет русский мат тоже постепенно угасал. Он стал гораздо реже появляться на заборах Москвы, а затем и других городов. В нем исчезала острота провокации. Мат донашивали провинциальные заборы.
В городах матерные образы стали обретать свой первоначальный смысл, который непосредственно связан с нашей человеческой природой, с ее страстями, величием и ничтожеством, и который имеет право на крепкое слово. Мы уже были свидетелями последних судорог мата, когда из сакральных чащ он вышел в нечто, похожее на чертыхание. Но если бабушкино чертыхание (я помню его парадокс: бабушка была атеисткой, но чертыхаться все-таки боялась) ушло из жизни еще в шестидесятые годы, когда его грозная сущность окончательно выветрилась, то примерно в 1995 году московские девушки-красавицы стали использовать мат как новый тип социального проклятья. Лопнуло колесо? Взрыв мата. Забыла карандаш для ресниц? Взрыв мата.
Но это уже был не совсем мат. Из языка ненависти он превращался в язык междометий, риторику претензии и неудовольствия. Он терял свою основную функцию посыла, оборачиваясь простым вульгаризмом.
Впрочем, что же такое мат? Слова четырех корней? Или смертельный посыл, который можно из них составить? Слово или действие? Звук или ругательство? Если я произношу матерное слово в его первичном значении, оно из языка ненависти может обратиться в язык любви. Русский мат очищен от фекальных масс, свойственных ругательствам большинства европейских языков. Он может быть чисто эротичным. Продвинутые молодые люди нашего времени с этим хорошо знакомы. Такой мат нелепо запрещать. Что же касается посыла, то его действие с течением времени становилось значительно более локализованным.
Матерным посылом, означающим ненависть, пользуются в основном в тюрьмах, неблагополучных семьях и в тех классах, которые когда-то совершили октябрьскую революцию. Часто эти три группы пересекаются. Когда ребенок живет в неблагополучной семье, где пьяный отец бьет мать и при этом дико матерится, а ребенок в ужасе рыдает, мат для ребенка превращается в идею мировой войны. Люди из таких семей, сделав несколько социальных усилий, став учителями, докторами, спортсменами или наконец народными избранниками, свирепо ненавидят мат за уродство своего детства. Вообще, первое поколение вышедших из народа людей, мещан в старом добром понимании этого слова, ненавидит свои корни и старается всячески отличиться от люмпенов. Дума, во многом состоящая из таких уважаемых людей, продемонстрировала свое сословное чутье и прокляла мат.
Совершенно иначе к мату относились в России аристократы, купцы, вообще состоявшиеся люди. Не зря Никита Михалков, с которым я редко соглашаюсь, справедливо вступился за мат. Мат в его воспитании явно не играл разрушительной роли. Напротив, в русской аристократической культуре мат имел функцию мата-игрушки, который от Баркова до Серебряного века веселил людей. Русские писатели, как западники, так и почвенники, ценили природную силу и выразительность мата. Русский мат — это целый архипелаг. Это размножение противоположных значений, демонстрация подвижности и морфологической гибкости русского языка. Мат лаконичен и чрезмерен, конкретен и совершенно абстрактен. О мате замечательно писал Достоевский в «Дневнике писателя», им пользовался Пушкин в юмористических стихах, он был не чужд в поэзии, прозе, письмах Тургеневу, Чехову, Розанову, Маяковскому, Есенину — всем тем, кто чувствовал русское слово.
Запрет на мат воскрешает мат в его функции ненависти. Мат наливается энергией словесной войны, он требует жертв. В наши дни, когда эхо войны перестает быть пустой метафорой и насыщается смыслом, мат из языка немытых электричек превращается в смертоносный язык полевых командиров, приказов и расправ. Да и вражда государств не чужда этой функции мата. Есть дьявольская насмешка в том, что Дума ханжески запрещает мат в кино, литературе, театре тогда, когда мат, вырвавшись на свободу, призван обеспечить защиту, моральный тыл, победу враждующих между собой близких по крови и матерным словам людей соседних стран.