«Дело поэта — ловить себя на внезапно ясном видении вещей» / Интервью с Василием Бородиным :: Литература

Ольга Логош: В 2015 году вы получили Премию Андрея Белого. Насколько важен для вас опыт Серебряного века или, шире, русского модернизма?

Василий Бородин: Вы знаете, это для меня что-то скорее родное, чем ценное. Именно весь Серебряный век, со всем и великим, и неправдоподобно дурацким. Наши детство или юность, тридцати-сорокалетних людей, пришлись на эти перестроечные репринты, стихи по радио загробным голосом. Серебряный век — для меня время какой-то общности, прежде всего: как бы коллективный Онегин из первой главы, вечером глядящий на Неву. То есть это для меня — люди. Во многом такие же, как мы: с постыдной кашей в голове, «влюблялись — и то не всегда».

О. Л.: А кто из модернистов повлиял на вашу собственную поэтику?

В. Б.: Хлебников, Мандельштам. Да и Цветаева. Но Батюшков-Пушкин-Баратынский всё-таки неизмеримо важнее именно «содержательной» стороной, необъяснимым каким-то соединением зрелости ума и настоящего внутреннего огня.

О. Л.: В 2008 году у вас вышла первая книга «Луч. Парус». По словам Анны Глазовой, в ней «на карту поставлен целый мир, в котором и свет, и само время могут превращаться в живые существа…». Согласны?

В. Б.: Анна Глазова совершенно права, говоря о своего рода равноправии персонажей — обэриутском, понятное дело. Первая книжка инспирирована, очень во многом, именно Хармсом-Введенским — и некоторыми моими сверстниками-поэтами, для которых важным или определяющим был этот опыт, эта оптика. То есть действовать в стихотворении призвано то, что замечаешь и выделяешь среди прочего: иногда тебе навстречу идёт твой друг N, иногда — рядом с тобой, мимо тебя, от тебя к кому-то другому — идёт время.

О. Л.: А кто эти поэты-сверстники?

В. Б.: Сергей Чегра, Виктор Iванiв. Мария Вирхов, которая старше — но мы в двухтысячные годы писали что-то очень и технически, и по духу, по «сообщению» близкое. Вити и Маши уже нет на свете; тогда была какая-то довольно отчаянная жизнь — со смелостью и «ошибками» не только интеллектуальными. Грубо говоря, мы-тогдашние были более голыми. И несчастные эти «свет» и «время» — их же видишь не совсем глазами или умом, они даются в ощущениях…

О. Л.: Василий, вторая книжка «Цирк "Ветер"» разительно отличается от первой. Почему случился такой резкий переход? Что изменилось, и что вам было интересно в те годы (2011-2012)?

В. Б.: А ведь это не вторая книжка, а третья… Вторая «P. S. Москва — город-жираф» вышла тиражом 11 экземпляров с иллюстрациями Дуси Слепухиной, это был толстый квадратный print-on-demand в красочной обложке, выглядящий как книжка для детей, и «поворот» пришёлся как раз на эту книгу.

Поворот — если не к идеально непосредственному, то принципиально не-усиленному взгляду на вещи. То есть отказ от вглядывания вглубь, «заглядывания за» — в пользу фиксирования простой явленности. И, кажется, там было такое интуитивное фиксирование радостного соперничества реальности — до конца не воплотимой в языке — и языка, которому соперничество, в конце концов, наскучивает, и он осознаёт себя как нечто не бесконечное и именно потому свободное. «Всего не скажешь, и это счастье» — отчасти тогдашние стихи об этом.

О. Л.: Как вы относитесь к фразе Бродского «Именно язык диктует стихотворение, и то, что в просторечии именуется Музой, или вдохновением, есть на самом деле диктат языка»… Что важнее — авторская «воля» или то, что приходит само?

В. Б.: Стихи — очень интересная штука, они давным-давно в человеческой практике появились и никуда не уходят, не уйдут — потому что в них язык встречается с какими-то ничем не заменимыми структурами мелодическими, ритмическими — живущими, по сути, своей жизнью, — и взаимодействие в стихотворении слов, внешнего «сюжета» и вот этого мелодического «пространства» — это как кораблик, плывущий по океану.

Стихотворение любое — там, на самом деле, океан сообщает себя кораблику. Буквально: человек говорит лирическое «мне одиноко», а звук того, что он произнёс, говорит: вокруг тебя есть всё остальное, во всю временную длину и пространственную ширину, и ты ни от чего не отграничен.

О. Л.: Но что же делать поэту, когда действуют такие стихии?

В. Б.: Дело поэта — то есть исходное состояние, которое, кажется, и не подделаешь, — ловить себя на внезапно ясном вѝдении вещей — и на возможности встречи слов с тем, что видят глаза, чувствует сердце и прочее.

О. Л.: Василий, вот вы художник, участвуете в выставках. Как для вас связан опыт письма с визуальным искусством?

В. Б.: Между ними есть одна очень существенная разница. Стихотворение, даже самое короткое, развивается во времени: ты словно не стоишь и смотришь, а идёшь и смотришь, пусть даже идёшь, как время идёт мимо какого-нибудь неподвижного камня. Живопись как искусство в целом если не «гармоничнее», то «спокойнее» поэзии. Может быть, Ван Гог это переломил, экспрессионисты: в том, что они делали, есть родственная именно поэзии подвижность самогóматериала.

Но если говорить о разнице моих писанины и рисования, то — рисую, когда спокойно, пишу стихи — когда что-то движется и в самой жизни, и в её восприятии.

О. Л.: Я знаю, вы создаёте «книги художника». Когда вы этим занялись? Расскажите о них.

В. Б.: «Книга художника» — это область проб и такой свободы, когда стыд за возможные ошибки практически отключён; я их делал и раздаривал великое множество; иногда натыкаюсь на них годы спустя — и стыд, наконец, догоняет девятым валом.

На самом деле, очень хотелось рисовать после большого перерыва, и книжки делались как «не совсем графика», «не совсем стихи». В основном они не совсем, вправду, удачны, — но из них вырос журнал «Оса и овца», которым горжусь. Первый номер был посвящён асемическому письму, второй — ленинизму, третий — кантри-фолку, четвёртый — синтезу живописи и поэтической техники блэк-аут.

О. Л.: Что в современной русской поэзии кажется вам самым важным и интересным?

В. Б.: Ника Скандиака — великий поэт, наш современник. Именно великий. Полина Андрукович, Вадим Банников. Этих поэтов считают «экспериментаторами», но они просто пишут именно так, как видят и мыслят — так что говорить можно об уникальной органичности.

О. Л.: А ещё кто?

В. Б. Сегодня весь Facebook говорит ровно об одном: Олег Юрьев объявил работу сайта «Новая камера хранения» оконченной. И там, на сайте, две его новейшие книги, совершенно прекрасные. Олег Юрьев — поэт, которого я считаю своим учителем единственным: он как никто чувствует ответственность перед внутренним строением, «организмом» стихотворения, и стихи свои растит настолько здоровыми и свободными, что любая горечь или отчаяние оборачиваются в них мужеством, настоящей победой.

О. Л.: В ваших стихах довольно странные животные: жук, гусеница, стрекоза, улитка, даже черепаха. Что они там делают, как туда попадают?

В. Б.: Вообще практически всегда «с натуры». Есть такие дни приблизительно в середине лета, когда с деревьев на длинных гнущихся на ветру нитках спускаются небольшие гусеницы, в любом дворе их много. Или — это вообще происходит единожды в году — из муравейников выходят, ходят по траве, перелетают короткими перелётами крылатые муравьи. По-моему, они все, во-первых, видны — и, во-вторых, красивы незаменимой какой-то красотой. Как люди.

О. Л.: То есть вы думаете, что и люди все красивые?

В. Б.: Безусловно. Перестану так думать — закончусь как художник.

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2016, 1