Год литературы (папа и старый князь Болконский) / Очерк известной пермской писательницы Нины Горлановой :: Литература
Год литературы доставил. В конце.
Но все по порядку. С тех пор, как я себя помню, основное мы знали: папа из детского дома. Его мама умерла, когда ему исполнилось два или чуть более. И отец отвел его к крестному, а тот сдал в детдом. Почему родного сына к крестному, почему тот предательски так поступил? Нам подробностей не рассказывали. Отводили глаза и отмалчивались.
Можно было то шероховатое время «за хвост ловить», как писал Мандельштам - соотнести год рождения папы и годы коллективизации… но не соотносили. Ведь в школе нас зомбировали: коллективизация – это прогресс, а кулаки ужасны… а не могли же мои бабушка и дедушка быть ужасны? Нет, не могли! Нам это не нужно…
Когда папе исполнилось четыре, его усыновили другие люди, он звал их «мама»- «папа», но продолжал тосковать по родным, особенно – по старшей сестре Рае. Всю жизнь - до восьмидесяти лет - он искал ее, ездил и писал, даже послал запрос в телепрограмму «Жди меня»…
Стресс от детдома оказался так велик, что папа всю жизнь страдал сильнейшим псориазом – все время был в раздражении, смотрел на нас – детей – с брезгливостью. И был суров, так суров! Никогда не улыбался. Я боялась его смертельно!
Даже нам до школы не говорили, что можно верить в Деда Мороза, который иногда приносит подарки! А в школе уже верить было тоже нельзя – засмеют…
Однажды раньше придя с работы, он застал с сигаретами компанию подруг и выпорол меня так, что я неделю не могла сесть за парту! (но курить я бросила только в 2007 году – после инсульта. Без курения я бы не прожила свою тяжелую жизнь в коммуналке с остолбенительным соседом-алкоголиком – я повесилась бы).
Когда я училась в девятом, папа сжег мой дневник, прочтя там такую фразу: «В кино не пошли – нет долларов». Он думал, что нас арестуют и посадят в лагерь за эти «доллары». А мы никогда в жизни их не видели – это был такой глуповатый юмор того времени.
Я порой бессонными ночами мечтала об инопланетянах, которые бы могли прилететь и взять папу для исследований на свою родину…
Я писала в новом дневнике, который хранила у подруг:
«Старый князь Болконский мучил свою дочь - княжну Марью, да, но в конце сказал:
- Душенька! Все мысли о тебе!
Может, и папа в конце концов скажет что-то ласковое?!»
Я училась на отлично, учительница в первом классе звала меня только «Ленин» . С восьми лет я косила, с двенадцати доила корову. Воду нужно было принести на коромысле, дрова распилить и нарубить, картошку посадить и окучить… Но меня никогда ни за что ни разу не похвалили.
Всю жажду любви, по которой дико тосковалось, передать тогда я не умела, конечно. Но в том же дневнике, который сохранился, была анкета – одна из модных тогда анкет (любимый цвет, любимый герой и т. п.). Так вот там любимого героя – нет. Так и написано: нет. А героини любимые – даже две: Татьяна Ларина и Наташа Ростова… И не могло быть любимого героя. Боялась я всех мужчин на свете!
Однажды я услышала, как соседка моих лет крикнула отцу в раскрытое окно:
- Я купальник забыла! Кинь мне!
В каких рыданиях я забилась! В каких судорогах! Убежала за сарай и лила слезы, чтоб никто не видел. Чтоб отец мог мне найти и кинуть в окно купальник! Боже мой, какой купальник! Я бы тут услышала такое!.. Правда, не мат… Чтоб он кого-то отненормативил – это не было… Даже потом, будучи замдиректора большого завода, папа не позволял себе этого…
Приемные родители папы – мои бабушка и дедушка - были уже не молоды, когда его взяли. И были они неграмотными. Но какая-то врожденная интеллигентность витала в двух добрых этих крестьянских душах. Дед Сергей Дмитриевич никогда не матерился, его сравнения были даже изысканны. Если в праздник мамочка наливала ему рюмочку, он говорил:
- Ты у нас персик! (Думаю: персиков он не видел никогда – как мы тогда не видели долларов).
В первую мировую он - в обозе – закупал провизию для фронта в местных селах. Говорил браво:
- Я везде был, везде: в Осе был, в Орде был… (это Пермский край).
Бабушке Анне Денисовне я буквально обязана жизнью - именно она нашла меня в поле ржи (высотой с двух меня), когда я в три года из детсада сбежала, и колхоз сутки не работал – искал…
Уже лет в восемьдесят она захотела читать, и я ее быстро научила. У нее были волшебные способности. Вообще это была редкая душа, никогда никому ни за что не сделала она ни единого замечания! Редко-редко, если что-то очень не нравилось, она шмыгала носом. И все. Другими словами, Платон Каратаев в юбке. Звала меня: «Боговая».
- Да что ты, Боговая! Не мой посуды, я вымою. Ты еще намоешься ее – ох, намаешься!
Бабушка рассказывала, что в селе мальчишки дразнили папу в первое время, и тогда она придумала способ защитить его - говорила:
- Смотрите: он у меня казенный! Если обидите, вас в тюрьму!
И дразнить перестали.
В конце жизни папа написал воспоминания, которые сохранились. И я узнала, что в деревне ему многое нравилось - он любил дружить, учиться, пахать, обожал лошадей - летом с радостью ездил в ночное, писал стихи, учился играть на гармони (есть такая фотография).
Но при этом он все время тосковал по родному отцу, по сестре. Рассказывал маме в сотый раз, какое было под окнами озеро, лебеди… говорят, что все, кто из детдома, сочиняют легенды подобные… где тут правда, где вымысел…
Понятно, что я хотела быть похожей на маму, которая являлась полной противоположностью папе. Она всю себя отдавала миру, друзьям, нам. Когда бабушку парализовало, она спала с нею, отогревая своим телом. И бабушка встала! Как ни в чем ни бывало!
Папа, уходя на партсобрание, закрывал нас на ключ, потому что мама могла уйти к подругам, а те много чего про него имеют рассказать… Но к нам стучали, и мама с треском распахивала заклеенное на зиму окно и выскакивала помочь соседке, рожавшей дома, потому что скорая застряла на занесенной метелью дороге.
Помню, что эпидемия чтения вспыхивала внезапно – как говорится в таких случаях: ничего не предвещало. Женских романов тогда не было, читали «Воскресенье» Толстого, «Анну Каренину». И мама, когда к ней попадал – по очереди - роман, не заснув, рыдала и сморкаясь под умывальником, а утром уходила на работу с красными глазами и просветленной улыбкой…
Это все было уже в поселке Сарс – куда родители сбежали от деревенского голода. В деревне нам с братом давали в день одно яйцо на двоих, а в поселке уже варили мясные супы – родители хорошо зарабатывали на лесозаготовках. Папа был бригадиром, а голос такой, что если прикрикнет – у женщин молоко присыхало сразу! (Тогда в декретах не сидели – не оплачивалось, советский режим был садистским).
Может быть, фамилия Горланов дана ему в детдоме, потому что голос был громче других…
Кстати, у папы тоже были друзья. В поселок мы приехали к ним - Штейниковым, которые ранее сбежали из колхоза. У них была одна комната, в ней жило пятеро, туда же поселились и мы вшестером. Железный мир имел уютные уголки, где гнездилось счастье дружбы. В Бога верить запрещали, но дружить не запрещали…
Я после седьмого класса пыталась уехать из дома – поступала в автодорожный техникум в Свердловске. Но не поступила. Как сказала потом Наташа Иванова на презентации моего романа в «Знамени»:
- Нине не повезло – ее не приняли в техникум, пришлось стать писательницей.
Перед выпускным классом я все же не выдержала атмосферы раздражения в доме - бросила школу и уехала работать в Крым (там были знакомые – дочери тех самых Штейниковых). Но я плохо списалась, они как раз уже уехали, и я вернулась в семью, чтоб еще год доучиваться - получить аттестат и поступить в университет.
Там я прочла «Мастера и Маргариту», увидела и фотографию Булгакова! А мой отец оказался копией М.А.! Только папа никогда не улыбался, а Михаил Афанасьевич улыбался своей как бы нечаянной улыбкой. Я задумалась на миг: может, папина семья была дворянской? И их разорили? И было озеро? И лебеди! Вон какие ногти от него нам передались: длинные и узкие! Я задавала дома вопросы, но снова не отвечали на них мои родные - отводили глаза и отмалчивались.
На четвертом курсе у меня случилась большая любовь, но избранника звали – как папу – Витя. Это по определению не могло закончиться счастьем. И мы поссорились
Я вообще боялась мужчин, они для меня были словно воздушные шары – без внешности, без пола, худо-бедно – с умом и с юмором. Я училась с Юзефовичем, Королевым, дружила с Кондаковым – ценила в них интеллект, очень ценила. А более ничего. Я дружила со многими умными мужчинами, как с девочками: с Игорем Ивакиным, редактором нашей многотиражки, с Леонидом Владимировичем Сахарным (потом – руководителем моей диссертации)… В рукодельях искусная дева, я вязала всем юношам по модному свитеру или шарфу, надеясь увидеть их понятными и родными в моих свитерах-шарфах, но никто не становился ближе и нужнее…
Будущего мужа, юношу - моложе меня на четыре года - я не воспринимала как угрозу, поэтому не заметила, как к нему привязалась и вышла замуж.
Моим подругам тогда папы-профессора построили кооперативы, а я мучилась в коммуналке. Да, мог и мой отец – получая по 425 рублей месяц – построить… но я даже не мечтала - хорошо знала, что этого не будет никогда. Потом эти накопленные им большие суммы сгорели от инфляции в 1992 году.
А ведь нельзя сказать, что папа не знал о существовании в мире родительской помощи. Однажды мне встретилась его коллега:
- Все знаю: папа твой рассказывает, как много помогает твоей семье! Ты взяла приемную дочку, а он ведь сам – приемыш…
Я долго стояла в пред-рыданиях – сумела удержаться и промолчать.
И однажды грянула беда. Муж мне изменил, и я (выпив и не помню) ударила его за это 50-литровой бутылью по голове. Это было в доме моих родителей. Он потерял сознание – я очнулась от причитаний жены брата:
- Нина, ты ж яго убила!
Брат держал в руках трубку:
- Скорую или милицию?
А папа в это время… бегал по комнате с раскрытым партбилетом, поднося его к каждому! Он лишился дара речи, но так боялся, что его исключат, что вел себя именно так…
Слава открыл глаза, и папу не исключили. Где сокровище ваше – там и сердце ваше…
Я тогда подумала: папа- папа, ты чудом спасся от жестокой судьбы – выкидыш советской власти! Она лишила тебя родителей, а ты за партбилет схватился!
- Как это случилось, что папа стал коммунистом? На каком этапе пути это произошло? – вопрошала я много раз.
Лишь потом я поняла: никакого пути нет, а есть ежесекундный выбор человека…
И тут грянула перестройка. Только тогда нам все и рассказали: семью папы раскулачили, мама его умерла сразу от разрыва сердца, и отец отдал крошку-сына крестному, чтоб не везти на погибель в ссылку, на север… Почему крестный не мог оставить его у себя? Видимо, это было очень опасно!
Я написала уже серию картин на эту тему, где всех выгнали из дома, плачет сестра Рая, гроб, в нем моя бабушка, а в небесах она уже в виде ангела касается крылом папы-мальчика, обещая ему спасение…
Когда мы приезжали к родителям в гости, наши три дочки спали в большой комнате, и папа – проходя ночью в туалет – надевал спортивный костюм. Мама говорила, что дети спят и ничего не видят, но папа считал, что нужно вести себя прилично. Вообще к внукам у него появилось нечто вроде нежности. Это радовало меня. Я думала, что приближается время, когда и мне он скажет, как старый князь Болконский, нечто в таком духе:
- Душечка!...
Но нет. Не услышала я ничего подобного.
А сказал много нежного он моему брату, который разбогател во время рыночной эпохи, когда папа уже был на пенсии. Тут вдруг у папы появились ласковые интонации, булгаковская улыбка и ласкательные суффиксы. Все это для него, для сыночка! Для любимого! Когда брат разорился (рейдерский захват), папа продолжал говорить с ним особым добрым голосом и улыбаться булгаковской улыбкой! Какие гены зажиточного крестьянина взбурлили в нем? А вот какие-то взбурлили…
Неужели деньги – та живая года, которая очеловечила его? Он и ранее был против, чтоб я бросила диссертацию, говорил:
- Литература может прокормить только таракана…
- Но человек деньгами не исчерпывается ! (я)
- Он ими даже и не начинается, - добавил Слава.
- Деньги решают все, а большие деньги решают все остальное…
- Да? Ахматова вот говорила: единственное настоящее богатство – отношение к тебе людей, все остальные богатства – ненастоящие.
Здесь хочу сделать отступление. Один мой родственник - закончив два вуза - женился на женщине без высшего образования и мучил ее вопросами: «Земля вращается вокруг солнца или солнце вокруг земли?»
- Солнце вокруг земли, - ответила она.
И он годами при нас высмеивал жену.
Тогда я посоветовала ей у мужа спрашивать: «где деньги?» Поскольку он зарабатывал немного, то сразу перестал мучить жену вопросами про вращение солнца и земли… Так упоминание денег однажды сыграло чудесную роль.
Между тем мне снились мужчины старше меня – все они объяснялись в любви. Поиск отца шел во сне. Другого отца – более доброго и любящего. Духовного отца. Это были: Солженицын, Ельцин, Ковалев и др.
Папа скончался от тромба – мгновенно, без мучений. Мамочка, прожившая с ним 60 лет, не могла быть одна, звонила мне каждую ночь, депрессия не проходила. Дело шло к плохому. И я помолилась:
- Папа, если ты можешь уже помогать – помоги мамочке успокоиться! Прошу тебя!
Утром звоню маме – трубку берет сватья:
- Ее увезли в травму – руку сломала.
И депрессии как не бывало. Боль в руке отвлекла от боли в душе. Узнаю папочку, подумала я. Это его такая своеобразная помощь! Сделал, что мог.
Его нет уже 8 лет, и я стала замечать, что в мире есть мужчины – в основном красивые, как они удивительно ходят – быстро, решительно! Они помогают мне донести тяжелые сумки, делают комплименты. Пишут в фейсбуке глубокие отзывы о моей прозе! И даже делают предложения руки! Но я замужем. Зато мир стал полон, и я стала счастливее.
И вот на днях по культуре читали «Войну и мир». Вижу я сон: я молода, в спальне лежит с книгой очень пожилой мужчина, которого я и люблю, и боюсь, но любовь сильнее, и я под предлогом спросить о значении иностранного слова вхожу и спрашиваю - он быстро и недовольным голосом говорит перевод этого слова, я при этом испытываю огромное счастье… (это все поиски отца – я засыпала при словах из «Войны и мира», как княжна Мари любила отца и прощала ему бесконечные издевательства…).
Я проснулась и поняла, что ОЧЕНЬ, БЕЗМЕРНО люблю своего папу! И я счастлива! Лучше поздно, чем никогда...
18 декабря 2015
Г. Пермь