Опрокинутая лестница эволюции / К 125-летию Мандельштама и 100-летнему юбилею его стихотворения "Зверинец" :: Культура
И ещё набухнут почки,
Брызнет зелени побег,
Но разбит твой позвоночник,
Мой прекрасный жалкий век!
И с бессмысленной улыбкой
Вспять глядишь, жесток и слаб,
Словно зверь, когда-то гибкий,
На следы своих же лап [1].
Лейтмотив всей анималистической темы "Века" - сломанный позвоночник. Кончилась эра позвоночных - гордых, грациозных, со стройной осанкой. На смену властной хищности приходит мелкий, роевый разбой. Начинается эпоха беспозвоночных хищников - насекомых. Мандельштам чутко уловил переход от эры индивидуумов - к эре масс и запечатлел новые черты животной энергии и чувственности, близкие своему времени. Пожалуй, именно у Мандельштама насекомое становится сверхобразом русской поэзии, впервые анималистическая тема превращается в энтомологическую.[2] Случайно ли?
Крупнейший энтомолог ХХ в. и нобелевский лауреат Карл Фриш (1986-1982) писал о том, что далеко ещё не ясно, какой организм считать наиболее биологически совершенным - позвоночный или беспозвоночный. Человек со своей антропоцентрической точки зрения определил насекомым низкое положение в эволюционном ряду, ведущем к вершине - позвоночным и человеку. Но может статься - всё наоборот: позвоночные - лишь ступенька к беспозвоночным, лишь эволюционный эксперимент, заведший в тупик. И не потому ли возник человек как культуросозидательное, инструментальное существо, что биологически позвоночные оказались хуже, чем беспозвоночные, приспособлены к земным условиям? Может быть, орудийная сила человека - признак слабости органического устройства всего класса позвоночных? Фриш показывает, что разнообразие и богатство насекомого царства во много раз превосходит всё прочее сотворенное природой: на 70 тыс. видов позвоночных приходится 750 тыс. видов насекомых. Они поистине владеют землёй и небом, проникают туда, куда неспособен проникнуть человек.
Этот биологический комментарий не должен восприниматься как интеллектуально чуждый самому Мандельштаму. Его ближайшим другом в 1930-е г. был биолог и последователь Жана Батиста Ламарка Б. С. Кузин, которому поэт обязан своим погружением в мир органики и эволюции. "Я переставил шахматы с литературного поля на биологическое, чтобы игра шла честнее".[3] Точнее, для Мандельштама игра развернулась на обоих полях. В стихотворении "Ламарк" (1932) мы находим поразительно точное описание той опрокинутой эволюционной лестницы, о которой выше говорили как о предположении энтомолога:
Был старик, застенчивый как мальчик,
Неуклюжий, робкий патриарх...
Кто за честь природы фехтовальщик?
Ну, конечно, пламенный Ламарк.
Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.
Таково поэтическое допущение: не есть ли всё живое лишь ошибка эволюции, случившаяся в один из дней сотворения мира? Тут Мандельштам смело совмещает биологические и теологические категории, попутно сочетая пятый и шестой день библейского миротворения - в один, да ещё "короткий, выморочный". Далее прослеживается этот мотив снисхождения мировой цивилизации в додуховное и доживое состояние, когда природа превращается в преисподнюю для человека. Этот спуск по ступеням эволюции есть биологический аналог теологического погружения в ад. В своём "Путешествии в Армению", в главе "Вокруг натуралистов", Мандельштам писал: "В обратном, нисходящем движении с Ламарком по лестнице живых существ есть величие Данта. Низшие формы органического бытия - ад для человека". Эта картина обратной эволюции (т.е. инволюции) есть проекция той опрокинутой социальной лестницы, которая в результате революции перевела к перевороту: низы заняли место верхов.
К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням , по излогам
Сокращусь, исчезну, как протей.
Мы прошли разряды насекомых
С наливными рюмочками глаз.
Он сказал: "Природа вся в разломах,
Зренья нет, - ты зришь в последний раз".
Он сказал: "Довольно полнозвучья,
Ты напрасно Моцарта любил,
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
Таково мироощущение Мандельштама в 1930-е гг. По сути, поэт откликается на то же самое "восстание масс", которое был описан Ортегой-и-Гассетом в знаменитой одноименной книге 1930 гг. Конец аристократии родовой и духовной, конец индивидуализма и гуманизма. В социальных процессах переворачивания, перемешивания, нивелировки, общих для тоталитарных и буржуазных режимов 1930-х гг., Мандельштам видит повод усомниться в привычном векторе прородной эволюции. Может быть, вершина ее - вовсе не гордый сверхчеловек, а сверхорганизованный муравейник?
Поэтическая интуиция Мандельштама подтверждает - с обратным знаком - те выводы о "передовой" социальной организации насекомых, которые делались некоторыми учеными начала ХХ века. В 1923 г. крупнейший швейцарский энтомолог и невропатолог Август Форель, известный также своей симпатией к социализму, опубликовал пятитомный труд "Общественный мир муравьев", где провозгласил муравейник своего рода социальным идеалом. "...Социализм муравейника несравнимо выше в отношении к устройству всех наших государств, штатов, союзов и обществ, в особенности поскольку дело касается единодушной общественной работы, единства действий и самопожертвования личности на благо общества. Что же мы можем сделать, чтобы стать более похожими на муравьев, оставаясь в то же время людьми? <...> Трагические события мировой войны и последовавшей затем, начиная с 1919 г., войны экономической наводят на глубокие размышления; они побуждают нас к изысканию возможного решения человеческого социального вопроса на основании строго поставленных научных рассуждений".[4]
Мог ли Мандельштам быть знаком с этой разновидностью зоосоциализма? Взгляды А. Фореля широко популяризировались еще в дореволюционной печати, а кроме того, ближайший друг Мандельштама Б. С. Кузин специализировался именно в энтомологии. Так или иначе, на проповедь муравейного социализма Мандельштам ясно ответил своим "Ламарком", подводя итог "биосоциальной" эволюции постреволюционного общества.
И от нас природа отступила
Так как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу в тёмные ножны.
И подъёмный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зелёная могила,
Красное дыханье, гибкий смех.
Именно биологическая эрудиция Мандельштама позволяет объяснить эти загадочные строки - реквием по позвоночным. "Красное дыханье" - лишь у позвоночных есть кровеносная система. "Продольный мозг" - продолговатый мозг, как часть головного, присущ только позвоночным. "Гибкий смех" - смех как орудие мысли несет в себе тот же образ фехтовальной гибкости, что и продолговатый мозг, ныне вложенный в ножны.
Новейшая социальная эволюция/деградация выбивает шпагу из рук Ламарка, - "фехтовальщика за честь природы", который верил в способность ее творческой эволюции, позволяющей организму преодолевать зависимость от среды. Побеждает идея приспособления организма к среде - так называемый "социал-дарвинизм", практически благоприятствующий социальным насекомым. Гибнут высшие формы жизни, обладающие сердцем и мозгом. Недаром в том же "Веке": "Кровь-строительница хлещет /Горлом из земных вещей". А в стихотворении "1 января 1924": "Век. Известковый слой в крови больного сына /Твердеет". Потеря крови или ее известкование - симптом вырождения века, который обрастает "скорлупчатой" плотью насекомых. "О, глиняная жизнь! О, умиранье века!" Новые беспозвоночные - без крови, без смеха, без мысли - старательно обживают растительное царство, которое оказывается "зеленой могилой" для человека. Ему остается лишь "с известью в крови для племени чужого /Ночные травы собирать".
1. Это стихотворение, первовоначально названное "Ода миру" и вводящее "звериную" тему в лирическую историософию Мандельштама, отмечает свой столетний юбилей (автограф помечен 11 января 1916 г.).
2. К хищным насекомым, пожирающим других насекомых, относятся, в частности, осы и стрекозы, которые занимают существенное место в образной системе позднего О. Мандельштама.
3. Из письма О. Мандельштама Мариэтте Шагинян с просьбой способствовать освобождению Б. Кузина из тюрьмы (5 апр. 1933 г.)
4. http://antclub.org/node/811