Дворянское гнездо / 11 января в Перми скончалась детская писательница Ирина Христолюбова :: Литература
Должна предупредить, вы читаете записки по памяти, они не основаны ни на каких документах, кроме одного, хранящегося в красной дерматиновой папке, когда-то служившей, похоже, футляром к почетной грамоте или не менее почетному диплому советской поры. И где они теперь? Никто не вспомнит…
Очень, очень давно в папочке обитает вручную прошитая белым шелковым шнурком стопка листиков с текстом, отпечатанным на машинке, и с фотоколлажами в качестве иллюстраций.
Хотя мои записки повествуют не об этом уникальном издании, а об его авторе Ирине Петровне Христолюбовой, я подробно его опишу. Потому что Ирина это самое «Дворянское гнездо» не только написала, она свила его. Для всех для нас… Для тех, кто вошел в Иринино сочинение или не вошел в него, но в гнезде – жил-был. Это надо понять.
Так что мои записки без красной папки и прошнурованной стопки бумаги не обойдутся никак.
Вот папка передо мной, открываю. На титульном листе рукописи
старательной рукой, почти готическим шрифтом, черной тушью и красной шариковой авторучкой, крупно и с виньетками выведено название:
Далее изображен герб с королевской лилией, скрещенными шпагами и двумя масками – смеющейся и печальной.
А в самом низу титула написано:
50-летию дворянина
Михайлюка В.М.
Кто придумал, кто нарисовал и когда? Кто шнурочком сшил?..
Писатель Владимир Максимович Михайлюк 20 апреля 2013-го встретил свое восьмидесятилетие, стало быть, рукописи тридцать лет… Да чего подсчитывать, у солидного издания есть техническая страница в конце, на ней можно прочесть:
Редактор Н. Гашева
Художник О. Решетова
Рецензент Г. Мещеряков
Ответственный за выпуск А. Решетов
Сдано в набор 1973г., подписано в печать 1883г. 20/VI.
Печать - высочайшая.
Тираж – 1 экз.
Цена – бесценная.
Всё это правда. И автор - И. Христолюбова, и цена - бесценная. И печать высочайшая, потому что всё ручную:
Рисовала готический шрифт и виньетки - Оля, племянница поэта Алексея Решетова, тогда совсем юное создание, дочь его рано погибшего и любимого брата…
Фотоколлажи делали сообща из фотографий, какие Бог послал, узнаю и весьма туманные снимки моей работы: гусары Болотов и Соснин, маркиз Надеждин…
Редактор, как всегда, Надежда Пермякова, она же Гашева…
Рецензент – муж Иры, любимый всеми её друзьями и любивший всех её друзей Гриша Мещеряков. Детдомовец и беспризорник, человек горячий, пылкий и добрый, закончивший ВГИК киносценарист, главный редактор Свердловской киностудии. В семидесятых переехал в Пермь и возглавил на Пермской телестудии новое дело - кинопроизводство. Влюбился в Иру с первого взгляда…
Ответственный за выпуск – поэт Алексей Решетов…
Что тут скажешь? Документ! И очень солидный, никаких фальсификаций.
Действительно – никаких! Герои «Дворянского гнезда» - реальнейшие живые люди, друзья автора. Правда, на страницах рукописи они участвуют в событиях и временах не вполне реальных - в качестве гусаров, маркизов, грузинских князей, потомков декабристов. Но вот в чем дело: в этом качестве они, по прошествии нескольких десятилетий, кажутся гораздо более самими собой, чем позволяла им быть самими собой та далекая и вполне реальная, советская жизнь. Они предстают яркими и абсолютно свободными. Здесь, в «Дворянском гнезде» – «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты...». При этом – абсурдно, весело, смешно! Фантастично… И зорко. Христолюбова их разглядела. Они такими оказались на этих страничках. И сами себя узнали.
Как это Ирине Петровне удалось?
ЛЕГКО!
Вот ключевое слово.
Все, что так коротко, печально, смешно и на скорую руку сочинила Ирина Христолюбова – фантастично, но и фантастически точно. Короткие новеллы, каждая в одну-две страницы, передают характеры и суть героев в абсолютной чистоте. Никаких частностей и случайных бытовых подробностей. Лишь едва уловимые намеки на реальные события, на наше бедное советское бытие. Легкий привкус утлой реальности - канцеляризмы и штампы родного, попранного языка эпохи недоразвитого социализма. Но этот привкус на фоне дворянских декораций рождает некоторую оторопь и эдакое – ух ты!… Как если бы натуральный постовой с угла улиц Хохрякова и Ленина вдруг объявился на бале-маскараде высшего общества Петербурга пушкинской поры… Автор посмеивается. И читатель тоже.
Смех смехом, но поэты не милиционеры, они – во все времена – парят над своей эпохой. И если б Алексей Решетов, или Виктор Болотов, или Борис Гашев, или Юлиан Надеждин в самом деле оказались в литературном салоне Петербурга или Москвы девятнадцатого века – их не осмеяли бы, приняли как братьев…
Иринино «Дворянское гнездо» - еще и об этом: чем дальше от фальшивой реальности, тем реальней и ярче проступают подлинные черты человека…
Абсолютно легкое, естественное сближение крайностей у писательницы Ирины Христолюбовой вовсе не только в «Дворянском гнезде» присутствует. Оно живет в каждом ее произведении, для детей или для взрослых – не имеет значения. Таково одно из главных свойств ее таланта. Деревенский домовой из детской повести «Топало» так же легко оказывается на палубе теплохода «Космонавт Савиных», как пермский писатель Геннадий Солодников - на страницах «Дворянского гнезда». И оба (домовой и писатель) ведут и чувствуют себя в необычной среде совершенно натурально!
Вот отрывки из шестой новеллы, посвящённой Солодникову.
Начало выхвачено как будто из советского учебника истории:
«Он вышел из глубины народа, из крестьян. В то время, как знатные дворяне Болотовы разорялись, крестьяне Солодниковы богатели и превращались в купцов. Когда ему стукнуло 17, отец поставил Геню в лавку, торговать. Но его неопытная душа рвалась в столицу. Отец вздохнул, запряг лошадь и отправил сына в город Пермебург…».
Далее идет молниеносно описанная карьера героя:
«Солодников хотел получить образование, а также воспитание, но так и не получил. Но кое-что узнал, кое о чём стал догадываться. Малый он был не дурак, государеву службу нес исправно, заслужил любовь при дворе и был пожалован в дворяне».
Далее - завязка интриги:
«Однако, крестьянско-купеческая натура Солодникова была широка – шире дворянской. Его не устраивали всякие там дворянские балы и приемы, ему нужен был простор – поле, а иногда лес, тройка лошадей с бубенцами, цыгане, цыганки и цыгнята! Он сам не знал, что делать со своей широкой натурой, куда кинуться. Однажды он прочитал роман Достоевского «Идиот» и начал жечь деньги пачками, как Настасья Филипповна, и при этом хохотать громким крестьянско-купеческим смехом».
Далее развязка:
«Следует сказать еще об одной черте Солодникова (которая тоже объясняется невозможной широтой его натуры) – он любил родной русский язык, особенно его нецензурную часть. Было время, когда он даже собирался писать научный трактат «Русский язык и моя роль в ём»… Было время! Но однажды в его родной деревне случился пожар, и сгорела лавка, в которой он торговал в юности. Солодников - разорился!
Как он сожалел сейчас о тех купюрах, которые сжёг по примеру этой психопатки Настасьи Филиповны…».
И, наконец, эпилог:
«Натура его потихоньку стала сужаться. Это болью отозвалось в его легкоранимом сердце. Дворяне не могли сдержать слез, слушая рассказы Солодникова о его былой жизни и сопоставляя их с действительностью. «Эх, братцы дворяне! – говорил он. – Как я раньше любил помыться, побриться, постричься, носочки постирать!..» – При этих словах теплел даже холодный взгляд Надеждина…
Постепенно Солодников увял и захирел. Время от времени раздаётся его тихий плачь, а иногда стон».
Всё! Конец новеллы.
При мне её читал Гена Солодников. И отнюдь не огорчался, а хохотал до слёз именно своим крестьянско-купеческим смехом…
Все девять новелл первой части «Дворянского гнезда» связаны, переплетены друг с другом, как веточки и травинки в гнезде. И точно так переплетались судьбы героев в самом деле, в реальной жизни. Первая часть «ДГ» написана в 1973 году. На технической странице эта дата стоит в графе «сдано в набор». Вторая часть называется, как продолжение «Трех мушкетеров» - «ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ».
У Дюма вторая часть печальнее первой, ну а «Двадцать лет спустя» даже нельзя читать без слез… Автор «ДГ» Ирина Христолюбова так далеко не пошла… И тем не менее «дворянское общество Пермебурга» в самом деле существовало годы, годы и годы.
Оно и сейчас подспудно существует. Хотя и очень поредело. Нет Гриши Мещерякова, нет Лёши Решетова, нет Бори Гашева, нет Вити Болотова, маркиз Юлиан Надеждин давно живет в Ярославле.
Нет даже дома на Малой Ямской, да и самой Малой Ямской.
Однако, «Дворянское гнездо» осталось – в красной дерматиновой папочке.
Не думаю, что с ним время поступит так же, как с почетным дипломом, жившим в папке до «Гнезда». Уж очень оно… ручной работы, очень переплетено с живым временем и вместе с тем – парит над ним.
Да, гнездо это существует не только на бумаге, оно было и есть на самом деле – реальнее некуда. Оно легкомысленно, но прочно было свито в унылые времена одной странной птицей. Птенцы звали её по-разному – Ирэн, Ирка, Тюхтя, Ирушка... Все они ее любили. Никто не спешил её гнездо покидать. Коготок увяз – всей птичке пропасть…
Слава Богу, я к этим птенцам принадлежу.
«Загадочный по сути круг…»
У нашего «дворянского гнезда» был совершенно конкретный адрес:
Малая Ямская, 5.
Виктор Болотов, поэт и герой первой новеллы, в семидесятые годы написал стихотворение, которое любила (и любит) Ирина, и я люблю, да и всем «дворянам Пермебурга» оно, думаю, памятно.
Начиналось стихотворение так:
Определился круг знакомых,
Загадочный, по сути, круг.
В каких он вычерчен законах?
И вот – определился вдруг!
Размер, как в Евгении Онегине. Думаю, Иринино «дворянское гнездо» зародилось вот из такой же легкой, свободной пушкинской интонации. Из необязательности, внутренней свободы, душевного влечения - совершенно сам собой возник «загадочный круг», который «определился вдруг».
Я попала в него действительно вдруг и со стороны. Остальные «дворяне» к моему появлению уже несколько лет посещали общие балы, стрелялись на дуэлях, или, как «господин Очёр», сражались на баррикадах чужих революций. Некоторые подумывали, не выйти ли на какую-нибудь Сенатскую площадь… Они были старше и знатнее меня.
Я же «угнездилась» в 1967 году в возрасте девятнадцати лет. Просто принесла свои стихи в Пермское книжное издательство, а редактор Надя Пермякова (разумеется, давно уже к «гнезду» принадлежавшая) несколько из них отобрала для «Княженики», этот сборник стихов как раз готовился к изданию.
Книга вышла совершенно необычная по тем временам - изящная, в твердой обложке (да еще и с суперобложкой!) и на хорошей бумаге, иллюстрирована она была фотографиями настоящего фотомастера Эдика Котлякова, и все авторы – это самое удивительное! – были молодые женщины. Нас авторов (10 девиц) Котляков водил фотографироваться в осенний Горьковский сад. О, как потом это обстоятельство высмеивалось критикой! Книга пользовалась успехом, тираж был такой, что и не снится поэтам 21-го века, но местные газеты в те времена очень сердились. Даже, если не ошибаюсь, Виктор Астафьев в областной газете «Звезда» наголову разбил тяжелой артиллерией нашу женскую поэтическую роту. Критика принесла «Княженике» славу. Старые любители поэзии в Перми до сих пор хранят её как реликвию юности. У меня её нет1.
Но участие в этой книжечке на всю жизнь привело меня в круг ее авторов - Нади Пермяковой, Иры Христолюбовой, Нины Чернец, вообще в мир литературы… Все мы познакомились под дождиком во время съемок в Горьковском саду.
Ирина Христолюбова писала исключительно прозу. Но поэтичную. Ее коротенькую новеллу Надя уверенной рукой построила в столбик и тоже поместила в «Княженику». Начиналось это произведение так:
«Одиноким предоставляется общежитие…»
Одиноким предоставляется общежитие…»
Где, где спасают от одиночества?
Пожалуйста, вот адрес…
Для меня это – как эпиграф к «Дворянскому гнезду»…
Однажды, еще до выхода «Княженики», Надя позвала меня прогуляться в гости к Ире Христолюбовой. От издательства до Малой Ямской было рукой подать. Эта, действительно очень «малая» улица (всего несколько домов), возможно и в самом деле была в девятнадцатом веке «ямской». Ведь до шлагбаума, которым кончался губернский город, и начинался настоящий ям, Сибирский тракт - метров двести…
Малая Ямская вела «в гости к Ире Христолюбовой». А дальше, уже за Ирининым домом, тянулись овраги и пустыри, надолго засевшие в ентре города, за которыми начиналось заросшее Егошихинское кладбище - со знаменитой «змеей, кусающей свой хвост» (надгробье прОклятой купеческой дочери), с «сундуком» майора Теплова» (чугунное надгробье героя Первой отечественной войны, где любили встречаться дворяне нашего гнезда ). Там, в дремучем центре кладбища, была одна из двух Пермских действующих церквей (в детстве именно там я впервые увидела крестный ход на Пасху).
Там же недалеко от забора похоронена моя бабушка Агния Ивановна...
Это был центр земли, центр мира. Рядом с Малой Ямской было не только книжное издательство с любимой Ириной подругой и строгим редактором Надей Пермяковой и с милейшим добрым редактором Элей Зебзеевой, но ещё чуть ближе - старое кирпичное здание, в котором когда-то размещалась редакция газеты «Молодая Гвардия». Та, легендарная и непокорная редакция времен «оттепели», которая устроила небольшую революцию и была разогнана, когда оттепель начала подмерзать обратно. Ирину уволили первой. Если не ошибаюсь, в той редакции работали и были уволены вслед за Ирой - Надеждин, Михайлюк, Гашев - всё герои еще не написанного «Дворянского гнезда»…
Биография с географией
Да, значительная это была местность – Малая Ямская. То есть география с биографией здесь играли серьезную роль. Особенно для Иры. Но и для меня – тоже.
Я прекрасно помню первое свое появление у Ирины. Надя, тогда ещё Пермякова, привела меня в дом, очень напомнивший мне двухэтажный барак, в котором я несколько лет жила с мамой на станции Мулянка. Только Ирин барак был почти что благоустроенный, в нём на первом этаже была хоть и коммунальная, но не густонаселенная квартира с центральным отоплением и даже с ванной (вода из крана лилась холодная, в ванне впору было огурцы солить). Комната Ирины с широким окном показалась мне большой и высокой, в ней были стол, коричневый шкаф и, вместо дивана, красное ватное одеяло на полу. Хотя возможно и диван был. То есть позднее он точно появился. Но в тот первый приход я запомнила красное одеяло (такие же шила по ночам на сцене клуба «Прогресс» на моей станции Мулянка кладовщица тётя Таня…)
Комната была пустой, светлой и мне показалась уютной. Почему – ума не приложу. Могу только догадываться. Там на сдвоенной полке стояли книги, их было не много, но это были именно те книги, в которые мне хотелось заглянуть. Там на полу стояла настольная лампа с розовым пластмассовым абажуром, горячая стосвечовка прожгла в абажуре дыру. Я сразу устроилась на диване-одеяле у этой дырявой волшебной лампы и с книгой, которая тут же нашлась именно для меня. Мне почему-то помнится, что это был Бунин. Не берусь утверждать… Ира с Надей разговаривали, называя незнакомые мне имена, а я читала себе книгу... Потом мы с Надей ушли. Но душа моя уже поселилась на красном одеяле. И постепенно незнакомые имена – Лев Давыдычев, Виктор Болотов, Виктор Соснин, Нина Чернец, Борис Гашев, Владимир Михайлюк, Роберт Белов, Валерий Виноградов, Юлиан Надеждин и многие, многие другие – стали мне очень даже знакомыми.
Так я попала в «дворянское гнездо».
Какая тогда была Ира Христолюбова? Не могу передать, какая хорошая… Серьезная, и в то же время с редким чувством юмора. Длинноногая, статная, очень русская, задумчивая женщина без суеты. Ей было во времена «Княженики» двадцать девять…
Чтоб читатель представил её себе, приведу полностью стихотворение Бориса Гашева (по версии «Дворянского Гнезда» - ученого секретаря государя).
***
И. Христолюбовой
Ну, заварилась каша вздора!
Отлипла крышка от горшка!
Опять базарный крик, как штора,
Стоит колом до потолка!
Рты почернели, как от зноя!
Видать об истине тут речь!
Но будто озеро лесное
Тебе поручено стеречь.
Говорунам – им вон что важно!
У них забот, хлопот – беда!
Но как темна, как неподвижна
Там омутовая вода…
Затворена в лесном утае,
Что в кладовушке под замком,
Она как лампа колдовская
С позеленелым ободком.
Она сама себе загадка:
«О чем я, глупая, молчу?
Плавучим перышком заката
Зачем я, Господи, свечу?
Зачем верчу я ветку эту?
Что за такая за напасть?..
Мне глубину свою изведать –
Как будто в обморок упасть».
Надеюсь, понятно. И понятно также, что Ира была совсем не простой человек.
Она была - загадочная личность. Вовсе не пыталась казаться, а была.
(И не знала еще, что напишет книгу с таким названием, и книгу эту будут читать несколько поколений пермских детей, попутно становясь и сами довольно загадочными личностями)…
Мы с Ирой каким-то образом, при полном несходстве, друг другу вполне подошли. Срифмовались.
Ирина выросла на Пижанке, я на Мулянке. Это, понятно, сходство по касательной. Но вот что важно: я всю жизнь помню и люблю Иринину родню, как свою. И её маму, и тётю Гутю, и особенно двоюродного брата Сашу… Помню их лица на старых фотографиях.
Вот что еще было удивительно: все, кто попадал в Иринину комнату на Малой Ямской, 5 , все, кто там прижился, с кем я там познакомилась, были на мой взгляд либо очень хорошие, либо еще лучше.
Причём – не правильно хорошие. Но безусловно.
Ну, вот например, поэт Витя Болотов попадал сюда иногда через форточку. Потому что был безумно отважен (что ярко отображено в «ДГ»). К тому же, он недавно служил на Тихоокеанском флоте, и, естественно казалось мне, умел лазать по вантам, реям и мачтам, но, главное, Болотов был достаточно интеллигентен, чтоб не стучаться после десяти вечера в дверь коммунальной квартиры, рискуя разбудить старушку-соседку тетю Лизу (Бедную тетю Лизу – так ее звали Ирины гости). Тетя Лиза долгонько враждовала с дворянами Пермебурга, но, будучи в глубине души женщиной доброй, всю эту компанию приняла и полюбила. Потому что – люди хорошие. Хотя и не всегда трезвые.
Отдельно о пьянстве и трезвости.
Выпивали. Не больше, чем в среднем по стране. Но и никак не меньше. Однако – лучше. Не в смысле закусывали лучше, нет. Пили интереснее, вдохновеннее и чище, чем мне приходилось наблюдать в мои двадцать лет повсюду. Унылое, беспробудное, нечеловеческое пьянство царило на родине. Например, на станции Малянка Сврдл. ж.д. (уже как-то нетрезво звучит, не находите?). Или на УХЗ (переводилось «У нас Хрен Заработаешь» или, если официально - Уральский Химический Завод, ныне «Галоген»), я там работала аппаратчиком четвертого разряда среди неплохих дядек, ежедневно похмелявшихся гидролизным спиртом в неограниченных и неразведенных количествах. До сих пор в любой компании моих ровесников на территории бывшего СССР (кроме Грузии) допив бутылочку винца, собравшиеся её немедленно отправляют под стол! Почему? Потому что – навсегда въевшаяся привычка – пить по-быстрому, на работе, тайно, скрывая тару от начальства и в надежде сдать бутылки. Причем начальство в своем кругу поступало так же.
Нельзя сказать, чтоб поэты в те времена пили как-то иначе, но они были поэты, и, что ни говори, пили как Пушкин с няней Ариной Родионовной, или Блок с Незнакомкой, или, на худой конец, Денис Давыдов с гусарами. Конечно, водка, она и в Африке водка, то есть вещь жесткая и опасная. Продукт вредный и погубил многих хороших людей из всех сословий. Но процесс - важен. И процесс процессу рознь. Даже Бедная тетя Лиза это поняла. Для меня же разница была просто разительна и очевидна.
Расскажу маленькую историю.
Была у меня в те времена веселая и даже талантливая подружка, которая не поленилась однажды приехать ко мне в Закамск, когда я была на работе. Она рассказала моей маме, что когда я не приезжаю из Перми ночевать, я остаюсь пьянствовать у некой Ирины Христолюбовой в компании крайне подозрительных людей, в основном мужчин. Мама моя капли в рот не брала, терпеть не могла пьянства и всего, что с ним связано. Она меня очень любила, и мне доверяла, но была человек очень больной и впечатлительный. Я тогда работала именно на УХЗ, смена начиналась в семь утра, а к восьми вечера мне надо было ехать в университет, где я училась на вечернем отделении мех-мата. Домой возвращалась к часу ночи, снова вставала в пять утра и так далее. Молодая была, справлялась. Но мама не то что разрешала, а иногда даже и просила меня оставаться на ночь в Перми у родни или друзей. Но тут – такой донос. Маме плохо с сердцем стало. Всерьез. Она мне рассказала о визите подружки. Что мне было делать? Я пересказала эту беду Ире Христолюбовой, она вздохнула и сказала:
- Поедем в Закамск вместе.
Так мама познакомилась с Ириной. И поняла, что у меня друзья - очень хорошие люди. Как Ира. Они переглянулись друг с другом и навсегда друг друга поняли. Когда Ирина уехала, мама попросила, чтоб та моя веселая подружка больше у нас не появлялась никогда. Надо учесть, что мама пожила в эпоху доносов, посидела из-за них в лагере, я у нее там и родилась. И людей мама видела до донышка…
А потом так случилось, что Виктор Болотов вдруг поселился с женой Верой (упоминаемой в «ДГ») на нашем Закамском пустыре, на улице Магистральной, в точно таком блочном доме, как наш. И Витя, совершенно отдельно и сам, подружился с моей мамой. Они оба были поэты. И перманентное Витино похмелье мама переносила стоически. Даже с сочувствием. Она частенько по утрам выдавала ему через окно кухни рубль на поправку здоровья, он уходил с этим рублем в овощной магазин за нашим домом, выпивал там разливного и бодрой походкой возвращал к моей Галине Михайловне поговорить о высоком, да и стихи почитать.
Так в Закамске появился небольшой филиал Пермебургского дворянского гнезда.
А в семидесятые в Перми случилось одно архиважное событие: построили на Городских горках большой цирк! И у нас с Ирой возникла общая святая страсть. Событие это нанесло серьезный удар по моему вечернему механико-математическому образованию, да и по работе на УХЗ. В результате я перевелась на открывшееся заочное отделение мехмата и ушла с завода, стала работать с Ириной в ОБЛДЭТСе (Областная детская экскурсионно-туристская станция, в просторечье Оболдец).
Все свободное время мы с Христолюбовой проводили в цирке. Днем - на конюшнях, в тренировочных залах или даже на арене (меня, чтоб я поснимала Воздушный полет, дважды поднимали на лонже под купол цирка)... Вечером мы сидели на своих местах возле оркестра. Ира полюбила великого канатоходца Гаджи-Курбана Курбанова (в его честь Алексей Решетов прекрасное стихотворение написал), а я влюбилась в мальчика, выполнявшего смертельно опасный трюк «Капля» в воздушном полёте «Галактика» (и тоже сочинила стихи о нем). Его звали Владимир Гарамов, и я ни разу к нему не подошла, только снимала втихомолку. Ну а Ирина вскоре написала рассказ «Улетают мои вольтижеры…», в котором появилась девочка Маша Веткина, загадочная во всех отношениях личность. Название этого рассказа получилось так. Маша, полюбив воздушный полет, пыталась в рассказе сочинить стихи. Ирина поделилась творческими муками своей юной героини с подругой Надей Пермяковой (уже ставшей Надей Гашевой). И та сочинила две строки:
«Улетают мои вольтижеры,
Ловиторы не ловят меня…».
Этих строк Ире хватило, чтоб передать всю тоску Маши Веткиной, расстающейся с детством и с воздушным полётом (потому что программа закончилась)...
Маша Веткина в рассказе ходила в цирк с Аней Суховой, девочкой очень румяной, но в глубине души страшно бледной, которая полюбила клоуна, очень печального и страшно смешного. Потом Маша с Аней вместе собрались бежать из дома, чтоб последовать за кочующей по миру своей любимой цирковой труппой…
Аня Сухова – это вообще-то я.
Так я ненароком попала в классику, в одно из самых серьезных произведений мировой литературы третьей четверти двадцатого века для детей среднего школьного возраста – в книгу Ирины Христолюбовой «Загадочная личность». Я действительно считаю книгу прекрасной и выдержавшей испытание временем, ведь её читает и любит несколько поколений ребят Пермского края. И, в качестве редактора небольшого московского книжного издательства, я храню надежу, что книга Ирины будет у нас переиздана с новыми замечательными иллюстрациями… Кстати, о читателях «Загадочной личности». Их первое поколение давным-давно выросло. И вот один из его взрослых представителей стал в девяностые годы депутатом Пермской думы, и он вдруг узнал, что в Перми живет (и трудно живет) автор его любимого произведения. Он с Ириной Петровной встретился и как мог ей помог. Не знаю его фамилию.
Еще небольшое отступление. С возрастом для меня все очевиднее, что по-настоящему живое и чистое, по-настоящему человеческое общение – вещь волшебная. Совсем случайные события, происшедшие в таком вот кругу, как Иринино дворянское гнездо, не только не проходят бесследно, но имеют прямое продолжение в судьбах и делах участников круга и даже их потомков. То, что казалось таким мимолетным, недолговечным – стопка бумажек, две строчки стихов, дружеская пирушка… - если все было почисту, на волне истиной любви и дружбы – именно оно-то как раз и не исчезает, пригождается, передается всё дальше. Творит следующие круги, дальнейшие судьбы.
Ну, например, можно рассказать о том, как еще аукнулись в моей жизни наши с Ирой походы в цирк… Нет. Пожалуй, не буду. Как-нибудь в другой раз. Поверьте на слово: Ирина Петровна сюжетообразующий, судьбоносный человек для очень многих людей.
Загадочная личность, ничего не поделаешь.
В связи с этим еще одно воспоминание об Ирине…
Счастье
Однажды чудесным воскресным утром начала, не помню какого, лета мы с Ириной Петровной решили не пойти на выборы. Выбирали, как всегда, известно кого, генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева обратно в генеральные же секретари ЦК КПСС. Выбирали, чтоб народу было чем развлечься, сходить в богатые буфеты на избирательных участках и продолжить серию анекдотов про четырежды героя дорогого товарища Леонида Ильича. Мы с Ирой не были против. Но уж больно хороша была погода. Кроме того, выборы означали, что на журналистской базе отдыха «Сухая речка» в заливе Чусовой, несмотря на воскресенье, народу почти не будет: все сознательные журналисты отправятся голосовать. И мы поехали прекрасным маршрутом – сначала электричкой, потом паромом, потом пешком по свежей травке, через холмы и леса… С собой у нас было три пол-литровые бутылки сухого красного вина «Матраса», произведенные крымским винозаводом «Черноморец» и стоившие 87 копеек за бутылку, а также хлеб, лук и сыр (почти как в Грузии! – о чем я тогда и не подозревала, кто ж знал, что меня туда занесет через десяток лет). Дорога шла через деревню Гари, и там мы неожиданно для себя купили трехлитровую банку парного молока.
На базе отдыха не было даже её директора товарища Решетникова, человека вредного, но хозяйственного. Мы расположились на травке под теплым солнышком и позавтракали молоком, хлебом, зеленым луком и сыром. О чем говорили - не помню. Но вот что запомнила на всю жизнь.
- Ты на руках ходить пробовала? – вдруг спросила меня Ира.
- Нет, - честно ответила я.
- А я в детстве умела…
И вот она решила попробовать снова. Не спеша собралась, подумала, встала на руки и пошла. Походила, походила и аккуратно легла на травку…
Я никак такого не ожидала!..
Весь день мы пили молоко, а когда допили, на базу вернулся шумный и деятельный проголосовавший Решетником, и мы с Ирой поняли, что пора домой. По дороге опять зашли в деревню Гари и вернули хозяйке коровы чистую трехлитровую банку.
Я и сейчас хвастаю моим двум внукам, что у меня есть подруга, которая легко гуляла на руках по зеленой травке. Мои отважные мальчики так не умеют, и подружек таких у них пока нету. Пусть завидуют.
Три бутылочки Матрасы мы привезли обратно в Пермь. Не до них было. Такое выпало счастье.
Круг чтения.
Круг
Дворяне Пермебурга были люди читающие. Читая, они прочитанным делились, иной раз спорили до хрипоты (о такого рода спорах в посвященных Ирине стихах Бориса Гашева как раз и сказано «ну, заварилась каша вздора, отлипла крышка от котла…»).
В 1967 году, только переехав с мамой в Закамск, я углядела на полке маленького книжного магазина одну книжку, не толстую, средненькую. Я сунула в нее нос и мгновенно почувствовала, что это – книга для меня. Как рассказы Киплинга или того пуще – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера (была такая великая небольшая книжка с мальчиком Эндрю Уайеса на обложке).
Книга в Закамском книжном магазине называлась так: «Дачная местность или жизнь в ветреную погоду». Автор был не англичанин, не американец, а вполне отечественный, питерский и неизвестный – Андрей Битов.
Прошло порядком времени, я окончательно угнездилась в «дворянском гнезде», перешла на заочное отделение мех-мата, работала с Ирой в «Оболдеце» (не помню, кем работала Ира, а моя должность называлась «кружко водка», я не шучу)… И как-то вдруг и само выяснилось, что любимый писатель Ирины Христолюбовой – это мой любимый писатель Андрей Битов. Мало того, она, учась на заочном отделении филфака ПГУ, написала по его (совсем еще небольшому, хотя уже замечательному) творчеству дипломную работу! Мало того, она была с ним в продолжительной переписке и даже попыталась съездить познакомиться в Ленинград. Съездила. Но не познакомилась – не застала дома.
Вот что я по этому поводу думаю: не мы выбираем наш круг (общения, чтения, вообще жизни), а ОН – НАС.
Мысль простая, но далась она на собственном опыте.
Я дописываю свои записки об Ирине Петровне Христолюбовой в купе поезда Москва-Красноярск, в котором еду в Пермь, где и передам эти записки Надежде Николаевне Гашевой, бывшей Пермяковой. Она по-прежнему лучший из встреченных мною за жизнь редактор и составляет некий сборник, куда записки возможно войдут…
А в соседнем купе едет в Пермь с дочкой Анной писатель Андрей Георгиевич Битов. Едет, чтоб в вагонное окно на Родину посмотреть, принять участие в Пермской книжной ярмарке и в международном форуме «Русский язык на границе Европы и Азии». А также впервые встретиться с Ириной Христолюбовой, первой исследовательницей его молодого творчества и другом по давней, давней переписке…
Вот это КРУГ. То есть вот что это такое – круг. Магический знак бесконечности жизни…
Тихий ангел
Напоследок мне хочется вернуться на Малую Ямскую, дом 5, вернуться в один из вечеров, когда все Иринины декабристы были живы, молоды и проживали в Пермебурге. Сделать это мне просто, потому что когда-то об одном из таких вечеров я написала стихотворение «Тихий ангел», посвященное, само собой, Ирине Христолюбовой. Вот оно.
Дело было на пирушке, у Ирушки, в октябре.
С бражкою гремели кружки,
Было весело и душно.
Было пусто, было скучно
И промозгло на дворе.
Приближался час, постылый,
Когда всем пора туда –
В темень, в скуку, где на стылых
Рельсах
ждет трамвай пустынный,
Развозить, кого куда.
И когда уже не пилось,
И почти не говорилось,
И не пелось никому –
Расходиться не хотелось.
И понятно, почему.
Вот тогда и замолчали.
Ниточка оборвалась.
Чуть помедлив и отчалив
От веселия к печали
Жизнь неслышно понеслась.
Тусклый свет в окно пролился,
Каждый это ощутил.
- Милиционер родился… -
Кто-то было пошутил.
Вяло пошутил, с зевотой,
И шутить-то не хотел.
Но его поправил кто-то:
- Тихий ангел пролетел!
Вон что! Тихий ангел реет
Среди северных небес.
В сером сумраке белеет.
Ничего он не умеет,
Никаких таких чудес.
Просто нас объединяет
С небом в северной ночи.
Тот, кто это понимает,
Понимает всё почти.
Тихий ангел,
Тихий ангел…
Мы не сразу разошлись,
Мы ещё врубили танго -
Мы подогревали жизнь!
Пили, пели и кричали:
- Длись, тепло, пирушка – длись!..
Только всё-таки молчали,
От веселия к печали
С тихим ангелом неслись.
Мы уже про это знали:
Снег ли валит, дождь ли льёт –
В сером небе к смутным далям,
От веселия к печалям –
Не смертелен перелёт.
До скорой встречи, Ирина Петровна!
Анна Бердичевская
29 мая 2013 г., поезд Москва-Красноярск, станция назначения – Пермь.
1. Уже есть! На последнем моем вечере в Пермской Пушкинской библиотеке две чудесных читательницы поэзии, мои ровесницы, подарили мне «Княженику» - специально для меня купили у букиниста (декабрь 2015).