Со всей тонкостью своего ума Дойль собрал все улики, выставленные против Эдальи, в двух длинных статьях, которые он предоставил в распоряжение английских газет, и убедительно доказал, что в лице Эдальи несет наказание за преступление других. Несчастный, карьера которого совершенно испорчена, уже отбыл три года из назначенного ему наказания, и теперь освобожден на честное слово. То, что написал по этому делу Дойль, можно прочитать, как одну из сочиненных им уголовных историй, с той только разницей, что тут ему не удалось обличить настоящего преступника (позднее Дойль сумел установить личность нарушителя — прим. Grandpaper). Преступление, в котором обвиняется Эдальи, состоит в том, что он в ночь на 17-е августа 1903 года, в Грет-Вирли, в уголовной копи, распорол живот бывшему на пастбище пони. Он обвинялся также в том, что был коноводом шайки, которая в прошедшие месяцы убивала и уродовала таким же образом лошадей, коров и овец. 19-го августа Эдальи был арестован, но 21-го сентября 1903 года, и 4-го февраля, и 24-го марта 1904 года были открыты такие же преступления, и был арестован и приговорен за них к 3 годам тюремного заключения пьяница и грубиян, углекоп, по имени Фаррингтон. Но никому не пришло в голову сопоставить деяния Эдальи и Фаррингтона, хотя с арестом последнего все названные преступления прекратились. Георг Эдальи — сын викария (епископ, не имеющий своей епархии — прим. Grandpaper) в Грет-Вирли, близ Вальзалл, в Стаффордшире. Жители этого церковного прихода — частью крестьяне, частью рудокопы. Викарий Эдальи — парс (индус); ему с самого начала пришлось бороться со многими предубеждениями против его происхождения и цвета кожи, которые он, однако, почти все преодолел за 31 год своей пасторской деятельности и безупречной жизни. Георг был старший из 3 детей пастора и родился в 1876 году. Он был еще учеником в школе, когда в 1888 году стали появляться в пасторате анонимные угрожающие письма, и семейство викария оскорблялось надписями на заборах и дверях. Подозрение пало на Елизавету Фостер, служанку в пасторате; при расследовании дела защитник ее настоял на том, что она только сыграла глупую шутку, и судья оправдал ее, взяв с нее обязательство оставить впредь семейство Эдальи в покое. В 1892 и до 1895 года викария Эдальи опять стали беспокоить анонимными письмами, где открыто заступались за Елизавету Фостер, а Эдальи и его семью осыпали самыми грубыми, площадными ругательствами и страшными угрозами. Конан-Дойль читал все эти письма и пришел к убеждению, что их писал сумасшедший. Несмотря на все старания викария и полиции, никак не могли открыть сочинителя этих писем. Но в письмах, которые получала в то же время и полиция, заявляли подозрение на Георга, и начальник полиции в Стаффордшире, как это видно из его писем к отцу Георга, разделял это подозрение. Так как полицию навели на фальшивый след, то неудивительно, что она не могла найти настоящего виновника. Что более всех попадало в письмах Георгу и что отцу угрожали, что его накажут в лице сына и сделают последнего несчастным на всю жизнь — на это полиция не обратила внимания. Это было так странно, что Дойль высказывает подозрение, что некоторые полицейские были заодно с Фостер и ее друзьями. В конце 1895 года письма вдруг прекратились, и в Вирли настало спокойствие до 1903 года. Потом преследование началось снова. В продолжение всей этой истории Георг жил у родителей и ездил каждый день в Бирмингем, где изучал право с большим успехом. Сначала он практиковал в суде по соседству, а потом сделался адвокатом в Бирмингеме, хотя жил все время у родителей. Дойль описывал его, как примерного молодого человека: он не курит и не пьет, в высшей степени прилежен и добросовестен и до такой степени близорук, что его можно назвать почти слепым. Более неподходящего человека Дойль и не может придумать для того, чтобы идти в темную ночь на пастбище, искать животных и уродовать их таким дьявольским способом. Дойль прошел среди бела дня дорогу, по которой шел Эдальи ночью 17-го августа 1903 года. Она ведет поперек поля через канавы, изгороди и железнодорожные насыпи, так что ночью ее может найти только человек, одаренный отличным зрением и знающий хорошо местность. «Георг же, как пишет Дойль, — слеп, как летучая мышь, да и последняя имеет то преимущество перед ним, что видит ночью». В 1903 году опять стали появляться анонимные письма, и в то же время началось уродование скота. Полиция получила письмо от одного школьника, по имени Греторекс, где он выдает себя и Георга Эдальи за виновников преступления. Но Греторекс отрицал факт, что он — автор письма. Тогда у полиции снова возникло подозрение, что автор — Георг Эдальи: он сам пишет письма и обвиняет самого себя, чтобы отвлечь от себя подозрение. Было командировано 20 сыщиков, и за пасторатом наблюдали каждую ночь. Вечером рокового 17-го августа Эдальи воротился домой из Бирмингема в половине седьмого. Он занимался некоторое время и в половине девятого пошел к сапожнику Гандску, в Вирли. Его видели несколько человек во время его пути туда и обратно. В половине десятого он был опять дома, поужинал и лег спать в той же комнате, в которой спал его старый отец. Он запер дверь, как имел обыкновение всегда делать это. Четыре сыщика дежурили целую ночь у дома и не видели, чтобы кто-нибудь выходил из него. На утро нашли на пастбище истекающего кровью пони. Призванный ветеринар заявил, что рана совершенно свежая. Если бы она была нанесена животному днем раньше, то оно давно бы истекло кровью. Кто же был виновник этого нового позорного дела? Полиция утверждала, что она его знает. Это — Георг Эдальи, говорила она. Она сделала обыск в пасторате и нашла старое домашнее платье Георга, которое было, будто бы сыро, и на одном рукаве которого были видны два маленьких брызга крови, и бритву пастора, с «кровавыми пятнами» на ней, которые оказались потом самой обыкновенной ржавчиной. На платье ветеринар нашел, спустя несколько дней, 27 лошадиных волос; но потом оказалось, как удостоверяет Дойль, что платье лежало вместе с куском кожи убитого пони. Выяснилось, что на Георге были надеты, когда он вечером вернулся из Бирмингема и был арестован, сапоги со стоптанными каблуками, которые как раз совпали со следами, оставленными виновником престпуления; это заявила полиция на следствии. Конан-Дойль приводит следующее: Георг Эдальи был до половины девятого у сапожника Гандса в Вирли и в половине десятого был уже дома. По свидетельству сыщиков, наблюдавших за домом всю ночь, никто не выходил из пастората. От половины десятого его алиби, стало быть, доказано. Он должен был совершить преступление в один час. Но пастбище лежит на расстоянии одного километра от Вирли. Эдальи должен был, таким образом, при своем плохом зрении пройти до поля, потом назад в Вирли и оттуда домой в один час, да и успеть изувечить лошадь: невозможное дело. Ветеринар говорит, что преступление могло быть совершено под утро, но Эдальи был дома уже в половине десятого вечера. А сырой сюртук?! Это был старый сюртук, который Эдальи носил дома; он не был надет на Георге, когда он пошел к сапожнику. Да он и не был сырым, как показывает викарий Эдальи. Около полуночи пошел сильный дождь. Если бы Георг, незамеченный сыщиками, выскользнул под утро из дома и прошел в сюртуке от пяти до шести километров, то он был бы не только сыр, но и насквозь мокр. А следы, совпадающие с сапогами Георга, могли быть сделаны только после дождя. Показания полиции противоречат одно другому. Во время процесса защитник Эдальи не выставлял на вид всех этих пунктов и вообще, вел дело неумело. Таким образом вышло, что присяжные придавали значение лишь показаниям полиции против обвиняемого, полиции, которой требовался козел отпущения! Они признали Эдальи виновным, на основании этого приговорили его к 7 годам тюремного заключения. Так как в английском законе нет права обжалования приговора присяжных, то Эдальи пришлось отбывать свое наказание. Дойль не говорит жестких слов, но у него можно прочесть между строк, что полиция сама фабриковала доказательства вины Георга. Конан-Дойль, а также все, кто принял участие в Георге, не успокоятся до тех пор, пока не разъяснится это дело. Статья Дойля кончается воззванием к последней инстанции, — к английскому народу. Он спрашивает, долго ли будет терпимо нынешнее отправление правосудия, которое исключает возможность обжалования приговора присяжных заседателей
