Нелегко ходить без оглядки, Не мигая, в огонь смотреть. Возле губ наших строгие складки Будет трудно стереть. . А. Сурков Свою жизненную позицию А. А. Сурков темпераментно и метко высказал на первом съезде советских писателей 1934-го: «Некоторые «морально чистые» интеллигенты спрашивают чекиста: — Неужели, когда ты посылал людей на расстрел, не просыпалось в тебе чувство гуманизма и ты ни разу не ставил себя на их место? — Я на их месте всю жизнь стоял, — объясняет чекист. — Когда мужик на поле выдирает лебеду, он не спрашивает её, приятно ей это или нет. Он хочет, чтобы у него ребята с голоду не сдохли! Не будем стесняться, несмотря на возмущённое бормотание снобов, простой и энергичной поступи походной песни, песни весёлой и пафосной, мужественной и строгой. Не будем забывать, что не за горами то время, когда стихи со страниц толстого журнала должны будут переместиться на страницы фронтовых газет и дивизионных многотиражек. Будем держать лирический порох сухим!». * Относительно недавнее (для старшего поколения) совковое наше, советское бытие насквозь было пронизано неувядающими воспоминаниями о Великой Отечественной. И в данном контексте распространённое, но крайне негативное слово «совок» совсем уж не звучит. Потому что тогда, в период приснопамятного застоя, живы были ветераны — бабушки, деды; у кого-то (кто ещё постарше) отцы. А кто и сам воевал. Им сейчас 90 лет и более. И кто, слава Богу, жив, — а их становится трагически меньше и меньше, — конечно же, подтвердят мою простую мысль. Вся их незабвенная боевая молодость, послевоенное житие и далее — 1950, 1960, 1970‑е, — пропитаны неувядающими поэзией и музыкой. Проникнуты прекрасными песнями. И какими!.. Великие, величайшие произведения созданы в годы войны. Которые до сих пор остаются непревзойдёнными образцами гражданственности, одновременно тонкого искреннего лиризма. Также и высочайшего мелодизма. Поэтому застолья, посиделки, свадьбы и печальные годины в русских домах, — неважно, деревенских, городских, — никогда не обходились и не обходятся без песен из далёкого прошлого. Давно уже ставших народными. Когда автор сливается в своих строках и музыкальной гармонии с душами людей, исполняющими его творения. Растворяясь в нетленной человеческой памяти напевами бессмертных слов, строф. Вплоть до евтушенсковской антологии «Строфы века» и энциклопедически-фундаментального сборника «500 жемчужин всемирной поэзии». Куда была включена сурковская «Землянка». Поставившая автора в извечный пантеон русской лирики своим необъяснимым лейтмотивом счастья, «выплавленного из несчастья». Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза. И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой, —. — написал в 1941 г. и послал конвертом-треугольником с фронта домой батальонный комиссар, бесстрашный военкор, поэт Алексей Сурков. Вовсе не собираясь эти строки публиковать для широкой аудитории. Но судьба распорядилась иначе, и песня вскоре завоевала сердца бойцов Советской армии. Объединив подлинным драматизмом и нежной грустью тысячи, миллионы разбросанных по стране душ, разлучённых войной. Так уж получилось, что биография А. А. Суркова стратегически, «статистически точно» совпала с биографией всего военного поколения. Как говорится, вовремя родился! Ибо вся его жизнь, навылет, промерена четырьмя войнами, будто «боевым фронтовым крещением». Определив судьбу и пристрастия, и ненависть и любовь с первых строк: «Каюсь. Музу мою невзлюбила экзотика». От невыносимого белоэстонского плена и яростного корреспондентского агитпропа — до будущей активной партработы. Без мелкобуржуазных экивоков. Видно, выписал писарь мне дальний билет, Отправляя впервой на войну. На четвёртой войне, с восемнадцати лет, Я солдатскую лямку тяну.. За неприятие «экзотической выделенности» и «интимно-лирической водицы» Суркова можно ругать сколько угодно, с высоты лет. За то же самое Суркову, равно и всему народу, уничтожившему фашизм, надобно низко, с благодарностью поклониться: А. Сурков, «как впоследствии обозначили литературоведы, не знаменосец, не трубач и не оратор революции, он её “подданный”» (Л. Аннинский). Он ходил в рядовых при большой революции, Подпирая плечом боевую эпоху. …Он ходил — мировой революции подданный, Безымянный гвардеец восставшего класса. 1929 г.. В 20-х годах его сразу же вселяют в когорту «пролетарских» писателей. В отличие от не переросшего, по политическим соображениям, из «крестьянских» в «пролетарские» Шолохова. В будущем единственного нобелиата из всей дружной братии соцреалистов. Основа сюжетов — армия, армейский быт, предназначение солдата. Простые и очень точные стихи А. Суркова рассчитаны на «крепость присяги и тяжесть ружья». Главные герои: «заставская братва». Деревенские, пейзажно-пейзанские сюжеты — редкость. В его текстах, вокруг, повсюду — или предзнаменование войны. Либо же сама война, предметная и обыденная. Без романтики: «…боем кончается день, начатый криком тревоги». В 1939-м, в Финскую, Сурков — зрелый фронтовой газетчик-«бродяга». С 1941-го и до Победы — мстительный, беспощадный, не прощающий врага летописец: «Мёртвый старик в лопухах под забором, трупик ребёнка придавлен доской…». «Его военный пейзаж суров, скуп и полынно горек. Это не живопись, скорее словесная графика, а временами почти плакат» (А. Турков): На эпоху нам пенять негоже — С отрочества жили на юру, Гладили винтовочное ложе, Жгли в окопах крепкую махру. Привыкали к резким граням стали, Смерть носили в нарезном стволе, Босые, голодные, мечтали О всеобщем счастье на земле.. В печать, на публику шло, как правило, краснознамённое творчество. Покрытое бронёй, сталью, железным шагом: «Наливается голос звоном»; «Мы у республики нашей лучшие из сыновей»; «Мир лежит перед нами, мы — хозяева в нём»; «…в стаи сбивают своих волчат недобитые волки эсэс». Ночью же, в блокнот — сокровенное, ахматовское, недоговорённое: «…стынут пальцы. Воздух кашлем душит глотку. Тень. Шаги». В стальную линию под заглавием «Да здравствует война!» вплетаются зёрна дивизионизма, оживляя сухие «свинцовые» мазки незримой, неяркой импрессией живой природы: «Муравей на синей тычинке цветка», «Прилипший к рукаву подорожник». Или: «…рядом с автоматом, на стене, безмолвная уснула мандолина». Тяготение к песенности, описательности, эмоциональности соседствует с лаконизмом, отрывистостью и мощной внутренней энергетикой. Что пошло от старонадёжных давних его учителей — Некрасова, а также, несомненно, Д. Бедного, стоявшего у истоков советской массовой песни. К середине 1930-х годов Сурков добивается таких несомненных удач, как «Конармейская песня», «Терская походная», «Поволжанка». В связи с этим интересна история создания знаменитой «Землянки». Стихи Сурков посвятил и послал своей жене Софье Кревс. Как впрочем, посвящал только ей одной всю свою любовную лирику. Однолюб. Хотя женщины вокруг него кружили стаями. Но это к слову… Через некоторое время он случайно наткнулся на скорописные вирши в блокноте и отдал их композитору К. Листову, посетившему штабную редакцию газеты в поисках новых тем и сюжетов. Через неделю Листов вернулся и наиграл нехитрую мелодию на стихи Суркова. Попросив гитару у местного фотографа. Спел песню. Вновь ушёл. «Ну-ка, ну-ка, дай блокнотик, Лёша», — сказал фотограф, подхватив инструмент и на память исполнив-смузицировав «В землянке» отдыхающим бойцам. И ещё раз. Хм, хорош мотивчик. Так и пошло… Вскоре песню — ноты с текстом и аккордами — опубликовала «Комсомолка». Её тут же запела вся страна, «от Севастополя до Ленинграда и Полярного»: Ты сейчас далеко-далеко. Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти четыре шага. Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло От моей негасимой любви.. То, что до смерти всего «четыре шага» впоследствии наделало шуму в политверхах аргументом деморализации, разоружения и упадничества. Песню даже запрещали, укорачивали. Вымарывая из неё эти злополучные «шаги». Хотя уж куда короче — 2 куплета, 2 припева! Но коварные цензоры требовали и требовали отодвинуть смерть подальше от окопа. Правда, к тому моменту мелодия неумолимо звучала везде и отовсюду: в самодеятельности, на концертах. Изо всех радиоточек. Поэтому изменить что-либо оказалось невозможно. Даже всесильной цензуре. Не сумевшей-таки выкинуть слов из песни. * …Прошло время. Пожелтели ярлыки. Позабылись обиды, обидные определения, фразы той эпохи, раздававшиеся с диссидентских «застойных» кухонь в адрес А. Суркова: «гиена в сиропе», «партаппаратчик», «казённый поэт», «приближённый», «обличитель» (Пастернака), «подписант» (против Сахарова) и т.д. Да, за свою преданность партии и стране Сурков «заработал» целую обойму, толстенную нагрудную наградную колодку почётных званий и официальных должностей: депутат трёх Верховных советов; дважды лауреат, член Всемирного Совета Мира; рук. Союза писателей; член КПСС, большевик с 1918 года; Герой Соцтруда, орденоносец… Редактор, переводчик, преподаватель, подполковник СА наконец. Не нам судить. Осталась припорошенная орудийной пылью беспощадная война и её солдаты-герои: матрос, пристреливший смертельно раненого друга; связист, зубами зажавший перебитый провод. Сапёр, наведя мост, взглянувший в небо, где «текли облака, — может быть, от родного колхоза». Разведчик, воскресший после расстрела. Пацан, распахнувший баян на бруствере окопа, под нескончаемой свинчаткой пуль. Осталось исполосанное прожекторами небо. Оплавленные стволы вражеских танков; наступающие полки русских, советских солдат в раздутых боем плащ-палатках: И пехотинцы в грохоте орудий Идут, не опуская головы. Запомни их, товарищ! — Эти люди Фашистов отогнали от Москвы.. Осталась знакомая каждому десятилетняя девчушка — с выбивающимися из-под шапки красными бантами, — выбегающая поутру за палисадник, по листопаду, в сестриных сапожках на босу ногу. Нетерпеливо переминаясь, поджидающая почтальона: «Дядя, а от папы нету?» Стали в августе ночи длинны, темны, Осень в стёкла стучит дождём. Дочка шепчет: «Мама, дойдём до войны И его домой приведём».. Осталась в памяти «Атлантида» детства А. Суркова — деревня Середнево Ярославской губернии, — потонувшая в волнах Рыбинского водохранилища: «Мир детства моего на дне морском исчез…». С некрасовским «погибающим за великое дело любви» крестьянством. С питерским отрочеством, похожим на «чёрную стоячую воду». Осталась настоящая, славная жизнь достойного писателя и гражданина. Большого профессионала. Весёлого, крепкого, изобретательного, ответственного, мудрого. Накоротке знавшего и общавшегося с Горьким, Багрицким. Всегда находящегося в центре внимания. В центре искони непростого литературного круга подчёркнуто скрытых амбиций, антипатий и симпатий: просили издать — издавал; просили помочь — помогал, «пробивал», звонил. Осталась неизгладимая вечная память о человеке, всеми фибрами души мечтавшем о народном счастье и только счастье. Пусть и коммунистическом, неважно. Такое было время. Такие оно ставило задачи. Это мы разбудили дремотные дали И мечту отстояли упорством штыка. Зря враги свирепеют. Они опоздали. Коммунизм утверждён навсегда, на века!. И добавлю, ещё неизвестно, чьё счастье было и есть лучше, чище, надёжней — наше, капиталистическое — или его, Алексея Суркова, социалистическое. Советское. С накрепко сплетёнными символами «простого» и «великого». Словно серп и молот на Красном Знамени.
