Наверное фильм Сурковой вызвал бы у меня куда больше энтузиазма, если б благодаря ему случилось моя первая встреча с пьесой Анны Яблонской. Но впервые я услышал ее еще на читке в рамках «Любимовки» в присутствии автора, а потом видел спектакль Каменьковича в театре им. Ермоловой. Играют время от времени по сей день, кажется, и постановку Леры Сурковой в «Театре.Док». И похоже, что фильм представляет собой претенциозную и не слишком умелую попытку перенести этот спектакль на киноэкран, совершенно непонятно какие цели преследующую. Уж точно не заработок и не проповедь - проектами, под которые невозможно найти финансирование (где группа должна работать бесплатно, как говорят), а потом стилистически и идеологически неформатные для сколько-нибудь широкого кинопроката (трудно представить «Язычников», выпущенных сотнями копий) много не наживешь и не напроповедуешь. Стало быть, авторы любят пьесу Яблонской и считают ее важным, значимым, актуальным высказыванием - почему же тода они подходят к ней столь бездумно? Я помню, как ярко и смешно играла воцерковленную бабку на любимовской читке Оля Лысак. В фильме замечательная театральная актриса Татьяна Владимирова работает в принципиально ином «регистре», очень тонко, без внешней аффектации, без эстрадного юмора и без гротесковых приемов, изнутри «разоблачая», но и показывая всю противоречивость, сложность своего персонажа - мне кажется, это не то, что нужно для роли, но Владимирова органично существует в ансамбле и выполняет поставленную режиссером задачу. Задача же такова, что ярко-театральную, со всей присущей ей условностью пьесу режиссер старается превратить в бытовую реалистическую драму. Заодно и «эстетски» декорированную черно-белыми флэшбеками с участием внучки Кристины и ее неверного ухажера-препода. Но ЧБ можно оставить на совести создателей картины. Как и плохо наложенный макияж актрис на совести гримеров - или это тоже так задумано для пущей «реалистичности»? Что вообще нельзя понять и объяснить - это «запиканный» во всем фильме мат не только мат. Грубой лексики в исходной пьесе было много, но проще обойтись вовсе без ругани, чем использовать «пищалку». Причем ладно б мат, но в «Язычниках» запикивают и слова типа «трахать», «мудак», «дрочишься»... даже «говно» запикали, уж «говно»-то на кой запикивать, если оно из уст министра культуры и то исходит божественным откровением? Продюсеры «Язычников» желают казаться святее папы римского? Или, что скорее, с «пиком» - это тоже такой «художественный прием», как будто бы заостряющий проблематику пьесы, тему диктатуры идеологического мракобесия, в том числе и на уровне разговорной речи в семейном обиходе? Тогда стоило его использовать эффективнее и последовательнее. Между тем в пьесе, помнится, бабуля-божий одуванчик, противница всякого «греха», включая «сквернословие», в сердцах не выдержав называет внучку словом на букву «б» - кстати, православные (взять хотя б диакона Кураева) утверждают, что это хорошее славянское слово на эту самую букву, и ничего в нем нет постыдного. Но героиня Татьяны Владимировой дважды повторяет «блудница», а слова из пьесы избегает, хотя бы и запиканной - почему же? Или взять «товар» на складе «отца Владимира», который подрядился принимать Олег, отец Кристины: в пьесе прямо сказано про алкоголь и сигареты, которыми вовсю и вполне официально, хотя и не особо афишируя, торгует РПЦ - в фильме Олег с таким ужасом говорит про то, что раскрыл упаковку и взглянул на товар, не уточняя при этом, что там увидел... страшно подумать, что там православные подпольно складируют, Бог же знает что можно еще домыслить! Короче, из пьесы, которая и спустя годы после трагической гибели драматурга должна звучать как разорвавшаяся бомба, выходит кино, на мой взгляд, компромиссное, не свободное от пустопорожних формалистских претензий, невнятное по посылу и неудобосмотрибельное. Ивановские молодые посчитали иначе. Пролог «Короткой экскурсии» хорвата Игоря Бежиновича - богемная молодежь, пьянки, косяки, танцульки, свальный грех - от каждого по способностям. На этом фоне у компании отдыхающих возникает желание отправиться к монастырю Градине, посмотреть на фрески, вроде бы даже не сильно древние, но для Хорватии и 19й век - старина. Выходят из лагеря немаленькой группой, вернее, выезжают на автобусе, который вскоре ломается, часть «экскурсантов» остается ждать, пока транспорт отремонтируют, а энтузиасты продолжают путь пешком. В центре внимания - Роко, от чьего лица ведется повествование, и его давняя знакомая Стола, вернувшаяся после жизни в Южной Америке и встреченная им среди угара фестивальных вечеринок. По пути группа следует через разные поселения, проходя через деревеньку, через городок, и на каждом этапе кого-то теряет. Причем не происходит ничего ужасного, вообще ничего не происходит - просто одного не досчитались, другой пропал, а кроме Роко никто этого и не замечает. До монастыря добираются лишь двое, и после того, как на экране проходят чередой кадры с роскошными (даже слишком роскошными - я подумал грешным делом, что стилизованными, но режиссер заверил в абсолютной их подлинности, аутентичности) романскими фресками, Роко за кадром комментирует: никаких фресок мы (то есть они) не увидали, лишь голые стены, может и были на них когда-то росписи, да все выцвели, одна плесень осталась. Потом Роко узнал, что мест с названием Градина на карте Хорватии множество, а уж которая из них была им нужна - можно поискать и уточнить при случае. Помимо откровенных и очевидных перекличек со «Сталкером» Тарковского «Короткая экскурсия» вызывает ассоциации с множеством других образчиков экзистенциального и мифопоэтического восточно-европейского кино преимущественно 1970-80-х годов, от Янчо до Абуладзе; а я бы упомянул еще и Бунюэля. Так что запредельное путешествие, метафизическое паломничество по-хорватски хорошо еще в соответствии с названием оказалось кратким - 75 минут хронометраж. Иначе производило б совсем удручающее впечатление, а так скорее даже приятное. Хотя все равно на каждом шагу невозможно отделаться от мысли, насколько все это старо. Подозрения подтвердил режиссер: в основе сценария - рассказик хорватского классика, написанный в 1965 году и сегодня включенный в школьную программу по литературе, то есть экзистенциальная притча, упакованная в стилистику «магического реализма» с балканским колоритам и на сюжет про «десять негритят» без детективной разгадки полвека назад могла показаться откровением - сегодня же смотрится в лучшем случае как плесень на месте утраченных сакральных изображений. Тем удивительнее, что жюри молодых (!) московских кинокритиков выделило для себя именно эту картину и отдало ей свой приз, вернее, его половину, разделив премию с главным триумфатором фестиваля, «Теснотой». Если героиню одноименного фильма Алена Гомиса зовут Фелисите - то она, можно безошибочно предположить заранее, та еще «счастливица», хотя бы и живет, скажем, в швейцарском Тиччино. А эта Фелисите к тому же живет в Киншасе, столице Конго - ну и какое там счастье? Поет в баре, вроде бы даже не голодает. Но сначала у нее ломается холодильник - а лиха беда начало. И не успел приятель Фелиситы его починить, как на «счастливицу» обрушилась беда куда страшнее: ее 14-летний (как и в норвежских «Белых ночах», но живущий с матерью, куда ж ему деваться) сынок доставлен в больницу покалеченным - то ли после нападения, то ли в результате аварии на мотоцикле. На срочную операцию, да и на перевод в отдельную палату, требуются деньги, не говоря уже про лекарства, которые героиня тоже должна купить сама. Уже накопленные деньги Фелисите доверила аферистке, и оставшись без гроша, вынуждена в буквальном смысле побираться, чуть ли не торговать собой, унижаться перед общиной бедняков-соседей и перед богачами-бандитами, выбивать долги с помощью полицейских и делиться с ними процентом, безрезультатно унижаться перед бывшим мужем - чего не сделаешь ради сына? С операцией все равно припозднились и ногу подростку пришлось отнять. От пережитого Фелисите совсем уж было решила утопиться, вошла в воду по горлышко, но увидела на другом берегу зебру и передумала. В самом деле - жизнь не заканчивается, одноногий юноша погоревал и снова стал принимать пищу, вечно пьяный бабник-сожитель худо-бедно починил холодильник, телевизор вроде тоже работает. Проблем меньше не стало - однако и помирать рановато. А что до ситуации, в которой больные должны приходить на операцию со своими лекарствами - уж не знаю насчет Франции, где давно проживает режиссер фильма, но нам-то она знакома не понаслышке, увы - и то сказать, ежели всем утопиться, океан ведь из берегов выйдет. И Веро Тшанда Бейя мощно играет драму своей героини, а если она сама же и поет в барных эпизодах - это двойной исполнительский класс, спецприз от основного жюри под председательством мексиканца Амата Эскаланте ей достался по праву. Как будто знаком присутствия поблизости иного, параллельно мира служат не связанные с основным сюжетом эпизоды репетиций симфонического оркестра и хора - в какой-то тряпичной палатке, но звучит при этом интересная, современная музыка. То есть в жизни много горя - но надо терпеть, а иногда и бороться, и тогда жить можно. Мне такой «позитив», пусть и приперченный «гуманистической» горечью, поперек души встает, особенно во второй части фильма, когда все основные событийные перипетии, порой душераздирающие по накалу драматизма, постепенно сходят на нет, и картина словно размывается в дымке сюрреалистической символики, пресловутой «атмосферности», некоего изменчивого «настроения». Но надо терпеть, потому что жизнь - она (и в Конго это знают точно!) как зебра: черная полоса - белая полоса... Главное, чтоб потом не оказалось, что вот это и была белая. Гран-при фестиваля тоже поделили пополам. Одна часть ушла китайской картине «Я не мадам Бовари» (режиссер Фэн Сяоган). Часто по разным поводам вспоминаю карикатуру из сатирического журнала перестроечных времен: «Вот, - жалуется судье персонаж вида вполне жлобского - представляете, состою с гражданкой в фиктивном браке, а она склоняет к сожительству! И тут опять она мне пришла на память. Героиня китайского фильма развелась с мужем - официально, по закону, но как она полагала, фиктивно и по собственной инициативе. А муж через несколько месяцев женился на другой! Оскорбленная в лучших чувствах гражданка обратился в суд, который ее иску, естественно, отказал - ведь на развод она подавала сама, развели их по обоюдному согласию. Аргументы, что фиктивная процедура развода была затеяна супругами ради улучшения жилищных условий, для получения новой квартиры, вызывала у суда смех - но скоро властям стало не до смеха. Героиня занималась сутяжничеством следующие десять лет, устраивала уличные протесты, попадала в тюрьму, но добралась практически до Пекина, попортив кровь в своем уезде многим местным чиновникам. А когда наконец узнала, что ее бывший муж погиб - никто не лил слез горше и искреннее. Тогда Лянь, как звали женщину, задумала удавиться - ей не позволил кузен, потому что петлю Лянь перекинула через дерево в записанном на него саду, а это было бы плохо для бизнеса, и кузен отправил ее вешаться в соседний сад к конкуренту, да женщина уже передумала. Спустя годы Лянь, успешно ведущая дела в своем привокзальном кафе в Пекине, встречает бывшего уездного председателя, который из-за ее сутяжнической активности лишился должности - и признается ему окончательно: фиктивный развод был придуман не ради квартиры, но ради второго ребенка, который китайской семье на тот момент не полагался по закону. Думали оставить уже имеющегося сына с отцом, мать бы родила следующего, его зарегистрировали после чего супруги могли пожениться вновь. Но свободный мужчина взял в жены другую.. Тогда у Лянь случился выкидыш от горя, и следующие годы она судами преследовала бывшего мужа за неродившегося ребенка. Между тем режиссера-комедиографа на родине, говорят, держат за «китайского Андреасяна». Видимо, стоит позавидовать китайцам: коль скоро главная шутка фильма - «не стоит вешаться только на одном дереве», то если у китайцев такой Андреасян, каков же должен быть китайский Звягинцев?! Учитывая еще и нестандартный формат «картинки» у Сяогана, вписывающего средние планы преимущественно в «круг» (что якобы отсылает к традиционной китайской миниатюре), общие чаще в квадрат, а под конец выводящий изображение почти на полный экран. «Тесноту» Кантемира Балагова уже признали международным шедевром после Канн, а в Иванове он взял сразу «половину» приза молодых критиков, половину гран-при и целиком приз зрительских симпатий! Не мне опровергать согласованный вердит специалистов и любителей. К тому же смотрится «Теснота» действительно с увлечением, предполагает пресловутое «сопереживание» героям, в отсутствии которого так часто упрекают современных, тем более молодых кинорежиссеров - а тут простые ивановские зрительницы загодя достали носовые платки, чтоб слезы утирать. И драматургия выстроена на зависть многим. 1998 год, Нальчик. Еврейская семья, живущая автомастерской и небольшой лавочкой, собирается женить сына - Давид уже помовлен с Леей. Дочь Илана тоже влюблена - но в кабардинского богатыря с автозаправки, о чем родителям сообщать благоразумно не спешит. Беда, однако, приходит с другой стороны - Давида и Лею похищают. Еврейская община со скрипом собирает денег на выкуп одного из заложников, и деньги достаются семье Леи как наименее обеспеченной. Отцу Давида предстоит не только за бесценок продать мастерскую и затем, видимо, переехать к родственникам в Воронеж, но и выдать Илану замуж за милого парня из богатой семьи, готовой взамен внести выкуп похитителям, вот только Илана против, она спешит потерять девственность с кабардинским богатырем, демонстративно при гостях-»сватах» бросает на стол свои окровавленные трусы, да и переезжать из Нальчика отказывается. Не хочет оставлять свою возлюбленную Лею и выкупленный Давид - родителям же придется-таки сняться с места, ведь мастерская продана и за аренду лавки нечем больше платить. Все это сколь драматично и даже по меркам цивилизованного мира (а премьера и первый триумф «Тесноты» имел место, разумеется, на Каннском кинофестивале - не размениваться же по мелочам) фантастично, столь же и обыденно представлено в картине. Но режиссеру мало этого, он открывает картину титром, где сообщает - это, дескать, мой родной город, а рассказанная история случилась в 1998 году; завершает же титром «и больше я о судьбе этих людей ничего не знаю» - подчеркивая тем самым не просто достоверность изложенных событий, но и свою пусть косвенную, а все-таки личную к ним причастность. Однако если причастен - то мог бы и узнать про судьбу этих людей, с 1998го года-то! Стало быть, неинтересно. Или вернее «не знаю» - это не просто замечание, признание в неведении, но тоже «художественный прием», в большей степени формальный. А содержательно означающий - «не хочу знать». Голый расчет - и надо признать, ловкий. Ни в коем случае нельзя упрекать в том режиссера - я, честно говоря, тоже не хочу знать, «что было дальше», и у меня не возникло ощущения, что история оборвалась «на самом интересном месте», нет, она закончилась именно там, где исчерпала себя режиссерская задача. То есть «Теснота» - произведение завершенное и на своем уровне, вероятно, близкое к совершенству. Жестокий романс в экзотическом антураже - ходовой товар, готовый шлягер. Просто лично меня не слишком привлекает подобное совершенство. Из тесноты городских халуп Нальчика с его позднесоветской застройкой и уродливыми памятниками к финалу герои наконец выбираются на вечный горный простор и там у живописного водопада дочь задает свой главный вопрос: «Мам, тебе некого больше любить?» Кантемир Балагов окончил курс Александра Сокурова, выступившего или по крайнем мере номинально обозначенного на проекте сопродюсером, но «Теснота» обнаруживает сходство не с Сокуровым (вот уж ничего общего между учеником и как бы учителем, даже удивительно для дебюта), сколько со Звягинцевым. Я не имею в виду конкретно «Нелюбовь», а в целом звягинцевские загадки без отгадок, где неважно, кто кого любил, а кто кого убил, потому что мир и человек так уж устроен. Но Балагов идет дальше Звягинцева - ему уже и почему так устроен мир неважно. С универсальными и абстрактными философскими понятиями «любви» и «свободы» он подходит к существованию сообщества, где нормой, не вызывающей отторжения ни у одной из сторон, считается требовать и платить выкуп за похищенных, где живут родо-племенными отношениями и представлениями, при этом курят, пьют, ездят на машинах и смотрят телевизор, то есть «благам цивилизации» как будто не вовсе чужды, не дикари поди; но только дальше телевизора и бутылки «цивилизация» не развивается, не продвигается. Почему нет? - на мой взгляд, единственно возможная в подобном контексте постановка проблемы, но от нее-то Балагов и уходит вместе со своими героями, принимая все как данность и уже в предложенных обстоятельствах погружаясь в частности. Ну то, что люди по жизни решают проблемы, как умеют, а не ищут их первопричины, не закапываются в подоплеку - естественное дело; а вот если и режиссер вслед за ними предпочитает ковыряться в подкожных тканях вместо того, чтоб попросту, без шор оглядеться вокруг - меня это уже, по-моему, скверно.
