22 июня 75 лет с начала Великой Отечественной войны. По телевизору запустят старые фильмы и современные сериалы о войне героические и трогательные. Но всей, настоящей, солдатской, окопной правды не покажут: она была не ко двору в советское время, неуместна и теперь. За ней надо обращаться к литературе. В разное время мы публиковали фрагменты из воспоминаний фронтовика Николая Никулина, отрывки из романа Прокляты и убиты Виктора Астафьева, Блокадной книги Даниила Гранина и Алеся Адамовича, выдержки из писем немецких солдат. Сегодня предлагаем вашему вниманию эпизоды фронтовых мемуаров инвалида войны Александра Шумилина Ванька ротный. Так называли младших офицеров, деливших с солдатами весь ужас, всю несправедливость войны: это и преступная неразбериха в штабах, и наплевательское отношение к рядовому со стороны военного начальства, холод, голод, кровь рекой. В книге Александра Шумилина, в ее первой главе Что такое война? читаем: В те суровые дни войны вся тяжесть в боях по освобождению земли нашей легла на пехоту, на плечи простых солдат. Получая пополнение в людях, мы вели непрерывные бои, не зная ни сна, ни отдыха. Захлебываясь кровью и устилая трупами солдат эту прекрасную землю, мы цеплялись за каждый бугор, за каждый куст, за опушки леса, за каждую деревушку, за каждый обгорелый дом и разбитый сарай. Многие тысячи и тысячи наших солдат навечно остались на тех безымянных рубежах. В декабре 1941 года мы были плохо обеспечены оружием и боеприпасами. Артиллерии и снарядов практически не было. У нас, в стрелковых ротах, были только винтовки и десяток патрон на брата. Время было тяжелое, враг стоял под Москвой. Вам трудно будет представить, какие это были бои. Немец был вооружен до зубов, его артиллерия разносила наши позиции, не жалея снарядов... Война это живая, человеческая поступь солдата, навстречу врагу, навстречу смерти, навстречу вечности. Это человеческая кровь на снегу, пока она яркая и пока ещё льётся. Это брошенные до весны солдатские трупы. Это шаги во весь рост, с открытыми глазами навстречу смерти. Это клочья шершавой солдатской шинели со сгустками крови и кишок, висящие на сучках и ветках деревьев. Это розовая пена в дыре около ключицы у солдата оторвана вся нижняя челюсть и гортань. Это кирзовый сапог, наполненный розовым месивом. Это кровавые брызги в лицо, разорванного снарядом солдата. Это сотни и тысячи других кровавых картин на пути, по которому прошли за нами прифронтовые фронтовики и окопники батальонных, полковых и дивизионных служб. Но война это не только кровавое месиво. Это постоянный голод, когда до солдата в роту доходила вместо пищи подсоленная водица, замешанная на горсти муки, в виде бледной баланды. Это холод - на морозе и снегу, в каменных подвалах, когда ото льда и изморози застывает живое вещество в позвонках. Это нечеловеческие условия пребывания в живом состоянии на передовой, под градом осколков и пуль. Это беспардонная матерщина, оскорбления и угрозы со стороны штабных фронтовиков и окопников. Война это как раз то, о чем не говорят, потому что не знают. Из стрелковых рот, с передовой, вернулись одиночки. Их никто не знает, и на телепередачи их не приглашают, а если кто-то из них и решается сказать правду о войне, то ему вежливо закрывают рот... Это были нечеловеческие испытания. Кровавые снежные поля были усеяны телами убитых, кусками разбросанного человеческого мяса, алыми обрывками шинелей, со всех сторон неслись отчаянные крики и стоны солдат... Все это надо самому пережить, услышать и увидеть, чтобы во всех подробностях представить эти кошмарные картины войны. Книга Александра Шумилина, вступившего в войну в сентябре 1941-го, масштабная панорама, охватывающая период до 1944 года включительно. Мы публикуем места из глав, описывающих первые месяцы Великой Отечественной. Полный текст Ваньки ротного вы можете изучить на сайте http://nik-shumilin.narod.ru. Всем было наплевать, что будет с солдатами (из главы В окружении) Вступив на бревенчатый настил моста через Волгу, мы сразу заметили перебегающих от перил к перилам людей. Какие-то неясные фигуры метались в темном пролете моста. Возможно, телега застряла? подумалось мне. Лошадь ногой сквозь настил провалилась. Теперь ее нужно вытягивать на себе. Хорошо, наверно, думают, что мы подоспели! Но на мосту занятые своим делом солдаты не обратили на нас никакого внимания. Подойдя ближе и рассмотрев их, мы остановились и хотели спросить, где находятся наши и куда нам следует идти? Давай быстрей! закричали они, увидев нас на мосту. Бегом на ту сторону! Мы мост взрываем! И это все, что нам удалось узнать у них на ходу. Это были саперы Взвод, тяжело ступая, загрохотал по деревянному настилу, перебежал пролеты моста и стал подниматься медленно вверх по боковой наклонной дороге по склону. Берег Волги со стороны Ржева был крутой. Опоздай мы на минуту взлетели бы вместе с мостом. Не успели мы сделать и нескольких шагов по дороге, как сзади нас над рекой раздались два мощных взрыва. В воздух полетели доски и бревна, вздыбилась земля, в небо поднялись фонтаны воды Мы были уверены, что саперы, взорвав мост, нас тут же догонят, покажут нам дорогу и направление, куда нам следует идти. Но пока мы, оглушенные, мокрые и окончательно обессиленные, поднимались, отряхивались и приходили в себя, саперы в темноте бесследно исчезли Солдаты валились с ног, дорога их довела до изнеможения. За сутки пути мы ни разу не присели! Когда-то от этого города до укрепрайона весь путь мы проделали за три перехода. После каждого ночного перехода солдаты имели целый день отдыха и горячее питание. Три перехода! А теперь? Весь семидесятикилометровый путь пройден нами за сутки! Мы полагали, что в городе стоят войска, что здесь, на крутом берегу, выгодная линия обороны. Мы думали, что нас здесь встретят, дадут отдохнуть и, конечно, накормят. А потом уж пошлют на новую точку обороны. Кроме небольшого запаса хлеба и сухарей у нас с собой ничего не было. Измученный и усталый человек всегда на кого-то надеется. Надеется, что кто-то другой позаботится о нем и поможет. Солдат вышел с оружием, вынес на себе патроны, прошел такой путь, а здесь! Кроме огня и дыма ни одной живой души! Здесь нас не только никто не встретил, но и котелка похлебки никто не сварил! Мы никак не рассчитывали, что в таком большом городе мы будем одни, что город брошен, что нам нужно снова идти и искать себе дорогу. До cих пор у нас была надежда и уверенность, что нам нужно только добраться до Ржева. Все свои силы мы рассчитали и истратили на этот переход... Под пулями мы были впервые и, естественно, не совсем понимали, как они убивают людей. У нас при себе даже перевязочных средств не было. При отправке из Москвы все думали и полагали, что по прибытии на фронт нам их выдадут и всем обеспечат. Но обстановка сложилась так, что мы остались без перевязочных средств. *** На углу двухэтажного дома, прямо на мостовой, вниз лицом лежал человек в солдатской шинели. Он лежал и не шевелился. До сих пор мы ни разу не видели убитого. И это для нас было, конечно, ново и необычно. Солдаты все сразу обступили его. Они стояли и смотрели на него сверху и глазами искали темные следы крови на мостовой. Каждый по-своему думал и представлял, как это случилось и как смерть настигла его. Вот они трассирующие, горящие в темноте свинцовые пули. Одна такая, быстрая и проворная, как маленькая пчелка, прилетела, ужалила, и нет человека, и солдата не стало! Остались шинель, сапоги и бесформенное тело убитого, лежащее на мостовой. Это был простой рядовой солдат, в помятой шинели, без поясного ремня, без каски и пилотки на голове и без своей солдатской винтовки. Многие из наших стариков, поглядев вниз, обнажили свои головы. Они стояли над мертвым телом солдата и, как это принято, некоторое время молчали. Старшина Сенин подошел к толпе, растолкал солдат, подался вперед и нагнулся над трупом. Что он там нюхает? подумал я, Хочет по запаху определить, давно ли убили? Старшина подхватил лежавшего на животе за рукав и потянул на себя, перевернул его осторожно на спину. И тело солдата вдруг вздрогнуло и стало дышать. Он промычал что-то невнятное, и у всех сразу вырвалось: Живой!. Старшина наклонился еще ниже и недовольно повел в сторону носом. Затем он выпрямился, хмыкнул себе под нос, покачал головой и повернулся ко мне. Он, товарищ лейтенант, пьяный! пояснил старшина, поглядывая на солдат. Вот это гусь! протянул кто-то. Старики недовольно стали натягивать пилотки и каски. Узнать бы, где брал? Сам видишь, от него слова не добьешься! Мычит от удовольствия! Наверно, думает, что это жена его толкает! заговорили солдаты. Лежачего потрясли еще раз за рукав, но кроме протяжного My! от него ничего не добились. Он был в непробудном состоянии. Я подошел к старшине, посмотрел на лежащего забулдыгу и обратился к своим солдатам: Кто понесет? Нельзя бросать человека в горящем городе! Солдаты стояли, смотрели на пьяного и упорно молчали. Я понимал. Каждый из них до предела устал. Никто не знал, сколько осталось шагать по городу. Нести на себе пьяного никто не хотел. Я не стал настаивать и принуждать их к этому. Каждый был на ногах уже больше суток. Они двигали ногами по мостовой, словно переставляли чугунные чушки. Ноги у всех отекли, коленки не гнулись. А тут еще на себе нести такой груз. Я еще раз обвел всех солдат вопросительным взглядом, увидел их понурые, осунувшиеся и почерневшие лица, отошел на середину мостовой и решительно сказал: Пошли! Солдаты облегченно вздохнули и сразу заторопились. Только что они перед ним стояли с обнаженными головами, а теперь живой он стал им в тягость, и не нужен Через некоторое время под забором мы увидели еще одного упившегося солдата. Этот удобно лежал на мягкой траве и храпел, как говорят, на всю Ивановскую. Будить и толкать его солдаты не стали. На углу темного переулка лежали еще двое мертвецки пьяных солдат. Один устроился на крыльце, а другой, как бы чином пониже, валялся на земле в ногах у верхнего. Хорошо, что мы не понесли на себе того, первого! Тут нужен целый обоз, чтобы собрать всех пьяных и вывести из города! Ничего! Подберется огонь, клюнет им жареный петух в задницу, сразу отрезвеют и вскочат на ноги!.. Завернув за угол, мы подошли к раскрытым железным воротам. На полукруглой вывеске из металлической сетки, обрамленной литыми завитушками и вензелями, красовалась рельефная надпись Ржевский спиртоводочный завод. А ниже под ней и гораздо мельче и тоже литыми буквами было указано, что основан в 1901 году. Солдаты задрали носы, из-под касок не очень видно, и стали читать надпись на вывеске. Я приказал стоять всем на месте и к открытым воротам не подходить *** В канаве у дороги лежал убитый солдат. Это был первый мертвый, которого мы видели. Он был в солдатской шинели, без оружия, лицо его успело значительно потемнеть. От него шел слабый запах мертвого тела. Мы прекрасно знали, что идем по дороге последними. За нами следом могли идти только немцы. Но копать могилу для убитого никто из солдат не хотел. Отрыть могилу, засыпать тело землей, отдать погибшему солдату последний долг каждый был обязан. Так рассуждал я. Я стоял и смотрел на своих солдат, умудренных опытом жизни, и молча ждал их ответа. Если однополчане и товарищи по оружию бросили его в канаву у дороги, то почему идущие сзади чужие солдаты должны подбирать и хоронить убитых и павших от ран? Не все горе переплакать и не все протужить! изрек кто-то из солдат, и все поняли, что хоронить не наша забота. Задерживаться на открытом месте опасно, сказал кто-то. Немецкие самолеты вот-вот налетят! добавил второй. Хорошо, что мы все на ногах! подхватил третий. Ну ладно! Заныли! сказал я и отвернулся в сторону. Я не знал, что делать и как поступить. Я стоял и думал о нормальных людских отношениях, которых явно не достает у моих солдат. Ваши трупы, сказал я, будут вот так же валяться поверх земли! Ну, что? Будем хоронить солдата! Я думал, что мои слова подействуют на них. Я повернулся к ним лицом, посмотрел им всем в глаза, но в ответ увидел тупое безразличие и нежелание прикасаться к трупу. Они хотели поскорей отсюда уйти. Я уступил им, но сделал, по-видимому, плохо, что поддался их взглядам на жизнь. Ну что ж! Пошли! сказал я, и мы зашагали по дороге. *** В последних числах октября резко похолодало. А когда пришел ноябрь, хватил настоящий мороз. В первую неделю ноября снегопада не было, но потом навалило по колено. Мы все время долбили землю и рыли траншею. Землянок не было, спали, где рыли. Два последних дня снег валил, не переставая ни на минуту. Утром откроешь глаза, а на тебе верхом сидит белым толстым мешком слой холодного липкого снега. Чувствуешь, что кто-то залез тебе на плечи и придавил насильно к земле Мы хотели вначале построить землянку, чтобы солдатам было где обогреться и спать. Но нам запретили: Пусть сначала отроют траншею! А то будете спать в землянке всей ротой, вас оттуда не выгонишь! После недели пребывания в снегу лица у всех осунулись, сморщились и почернели. Молодой солдат, двадцать лет, а посмотреть на него, вроде старик, сморщеный, как гриб лафертовский! Мы перестали вести счет времени. Нам хотелось только одно - есть и спать. Солдаты лениво ковыряли землю. Пойдешь проверить, а за день и трех метров не насчитаешь. Меня вызвали в полк для промывания мозгов. А что промывать? Какие мозги? Если солдаты голодные и спят на ходу! Они даже говорить перестали. Сказал кто-то раз: Отроем траншею, а ее отберут опять! Это была последняя фраза, которую я слышал, которую кто-то из солдат через силу сказал... Неделя, за ней вторая прошла на снегу, без тепла, со вшами и в голоде ...Взвод Черняева поставили в такое место, где нельзя было углубиться в землю и на полштыка лопаты. Солдатам Черняева негде было укрыться. Они сидели в открытом снегу. Берег в том месте был низкий и топкий. Плоский мыс, образованный наносом песка, не промерз, и на поверхность земли везде выступала вода. Можно подумать, что мы могли принести мешки с песком и соорудить что-то вроде редута. Но должен вас огорчить. Рогожа и мешковина были тогда на строгом учете. Мешки выдавали только под тару тыловикам. Солдаты Черняева насыпали вокруг себя полуметровый сугроб, набросали на снег под ноги лапника и получилась лежанка под открытым небом. Во взводе Сенина солдатам было теплее. У них над головой была корка промерзшей земли. Солдаты подкопали в переднем скате траншеи норы и заползали туда на четвереньках. Землянку в роте вначале нам строить запретили, а потом ее строить никто не захотел. Мы ждали, что нас перебросят в другое место. Важно было другое, как понимал я. Нас хотят поставить в такие условия, чтобы у каждого возникла правильная и одинаковая мысль. Если назад из траншеи ходу нет, а вы хотите выбраться из обледенелой могилы, идите под пули, берите деревню и грейте зады. А пока на ветру и на холоде застывали мои солдаты. Выползешь из норы, встанешь со сна, наступишь на пятки, а хребет дугой, ни туда и ни сюда, ни разогнуть, ни дыхнуть и ни пернуть... За первую неделю ноября снег навалил еще. На реке намерз толстый слой прочного льда. Но кое-где на мели вода продолжала бежать говорливыми ручейками. Она разливалась по поверхности льда и скапливалась под снегом. Солдаты сидели в открытой траншее, мерзли и коченели, проклинали свою судьбу. Я проявил инициативу и разрешил им пробить в земле дыры и откопать земляные печурки. Теперь по ночам из-под бруствера траншеи подымались солдатские дымки. Нам на передовой огня разводить не разрешали. Приучишь солдат к огоньку и дыму, потом на мороз не выгонишь никого! Полковые сидят в натопленных избах, им непонятно, что солдаты мерзнут в снегу. Каждому свое! Одним деревни, бабы и пуховые подушки, а другим голые траншеи и льдышки под головой. Полковых бы на недельку сюда, чтоб зады пообморозили! Люди не могут, как бездомные псы, сидеть на ветру и жаться друг к другу Людям нужен отдых и человеческое тепло. Так рассуждал я, а в жизни получалось все наоборот. Всем было наплевать, что потом будет с солдатами. Какая-то тяжелая апатия охватила некоторых из солдат. Одни сидели у своих печурок, обжигали ладони, смотрели на веселый огонь, пихали в печурки, поближе к огню, застывшие руки и ноги. А другие лежали в нетопленых своих лазейках и исступленно глядели в мерзлый потолок. *** Кормили нас в дивизии исключительно хлебосольно! Мучная подсоленная водица и мерзлый, как камень, черный хлеб. Его когда рубишь, не берет даже саперная лопата, не будешь же его пилить двуручной пилой поломаешь все зубья! Суточная солдатская норма в траншею не доходила. Она как дым, как утренний туман таяла и исчезала на КП и в тылах полка. А полковые, нужно отдать им должное, знали толк в еде! Одни здесь брали открыто и ели, сколько принимала их душа. Им никто не перечил. Другие, помельче, не лезли на глаза, они брали скромно, но ели сытно и жевали старательно. Но были и другие, почти рядовые, которые продукты получали со складов, отчитывались за них, варили их и ими комбинировали. Они в обиде на жизнь и на харчи также не были. - Горячая пища солдату нужна! утверждали они и доливали в солдатский котел побольше воды. Пусть солдаты просят добавки! Начальство велело! А то по дороге, мобыть, расплескаете! У нас в этом отказу нету! Что-то она у тебя сегодня жидковата! нерешительно скажет старшина. Неважно, что она с жижей! Это бульон! Важно, что она горячая и ее много! Где ж много? В котле много! А тебе, как положено, полсотни черпаков на роту, получай и отходи!.. Солдаты ходили хмурыми, ворчали при раздаче пищи, но полковому начальству на это было наплевать. А что говорить? Ничего не изменишь! У солдат была теперь одна дорога к правде, через собственную смерть и через войну! Тоска о еде точила солдатскую душу. С командира роты тоже не спросишь. Солдаты видели, что на меня постоянно рычали. И уж если ротный ничего не может сделать, что соваться в это дело солдатам. Любой разговор по телефону со мной начинался по матушке и с крика. Орали и в глаза, когда вызывали к себе. Выговаривали по поводу всего, не выбирая выражений. Солдаты знали и видели, как меня постоянно ехидно высмеивали и старались поддеть. При малейшем с моей стороны возражении мне тут же грозили. К чему все это делалось, я тогда не понимал. Я об этом как-то раз спросил комбата, но он упорно молчал: мне тоже каждый день делают втыки! У них, наверно, стиль такой! подумал я. От сытых и довольных своей жизнью полковых начальников и до вшивых и мордастых тыловиков все кормились за счет солдат окопников, да еще покрикивали и делали недовольный вид. Там, в глубоком тылу, народ призывали, что нужно отдать все для фронта. А здесь, на фронте, полковые считали защитниками Родины только себя. Зачем набивать желудки солдатам? Ранит в живот, сразу заражение крови пойдет. Траншею загадят так, подлецы, что потом не продохнуть! Солдату нужно иметь промытые мозги и пустой желудок! Русского солдата сколько ни корми, он все на начальство волком смотрит! Меня как-то вызвали в штаб полка. Ожидая приема, когда освободится начальство, а нас при этом обычно держали на ветру, я наткнулся на подвыпившего капитана. Не знаю, кем он был при штабе, но он посадил меня рядом с собой на бревно, дал папироску и сказал мне: Вот послушай! Одни жили-были, живут и ночуют в избах и считают себя фронтовиками. А вас посадили в сугробы, и на вас нет смысла переводить сало и прочие съестные запасы. Другое дело основной состав полка. Ну, лейтенант, давай разберемся! Кто по-твоему держит фронт? А кто просто так торчит там в окопах? Кто в постоянных заботах? А кто все делает из-под палки? Да, да! Кто отвечает за фронт? Линию фронта держим мы, полковые. И нашими заботами вы сидите спокойно на передке в своей траншее. Не было бы нас, вы давно бы все разбежались! Верно я говорю? Что верно, то верно! сказал я ему, думая, что еще он скажет. Без полковников армии не существует! В полку фронтовики это отец наш родной, его заместители и штабные, как я. В полку мы не одни. Тут снабженцы и кладовщики, начфины, евреи-парикмахеры, медики, повара и сотня повозочных. При штабе портные, сапожники и шорники, саперы, телефонисты и санитарочки в санроте, сам понимаешь! Все они фронтовики и защитники Родины. Это основной и постоянный состав полка, а вы, как это сказать? Временные людишки, переменный состав, всего на две, на три недели. Вас, считай... Сегодня вы были, а завтра вас нет! А кто останется? Кто будет стоять против немцев? Ты знаешь, сколько вашего брата, желторотых лейтенантов, за это время успело отправиться на тот свет? Нас в полку сейчас больше, чем вас там, сидящих в траншее. Мы, штабные, живучие, тем мы и сильны! Нас совершенно не интересует, какие у вас там потери. Чем больше, тем лучше, это значит, что полк воевал и мы поработали!.. Чего там скрывать! Кроме меня тебе никто не откроет глаза на то, что здесь происходит... Вот слушай! Застелят вашими костьми нашу матушку-землю, и ни один человек после войны не узнает ни ваших фамилий, ни ваших могил. Видишь, разница в чем? А мы будем живые и наши фамилии будут фигурировать в отчетах и наградных листах. Убитым ничего не сделается! Полежат на снегу, подождут! (из главы Переход в наступление) Зимняя ночь длинная, за ночь намахаешь, натолчешь сыпучего снега, дойдешь до места привала и замертво упадешь. Солдаты ложатся, где их застала команда Привал! Валятся в снег, как трупы, прямо на дороге. Тыловые любят ездить рысью, торопятся, ругаются и недовольно кричат. Чьи это солдаты лежат поперек дороги? Где командир роты? Почему такая расхлябанность? Подать сюда его! Я поднимаюсь из снега, подхожу к дороге. Смотрю на спящих солдат и останавливаюсь в нерешительности. Картина поразительная! Люди лежат, как неживые, в невероятных позах и не реагируют ни на брань, ни на крики. Ездовой орет: - Освобождай дорогу, а то по ногам поеду! Я поворачиваю лицо в его сторону и говорю ему: Только попробуй! Ты знаешь, кто здесь поперек дороги лежит? Это святые, великомученики! Сворачивай в сторону! Объезжай их по снегу! Да смотри никого не задень! А то с пулей дело будешь иметь! Объезжай, объезжай! подталкивает своего ездового штабной офицер. Видишь, раненые лежат! Ну ежли так! То хуть бы сразу сказали! Он же и говорит - великомученики! Повозочный дергает вожжи, лошадь забирает в сторону передними ногами, нащупывая край дороги. Сани наклоняются и, одной полозьей скользя по дороге, обходят спящих солдат. У солдат на дороге где руки, где ноги, где голова, а где просто костлявый зад. Его видно и сквозь ватные стеганные брюки. Я подхожу к солдатам, нагибаюсь и начинаю по очереди оттаскивать их. Одного тащу за рукав, другого за воротник, а третьего за поясной ремень волоку поперек дороги. Один носом снег пашет, у другого рыльце, как говорят, от снега в пуху, но ни один из них не издал ни звука и глаз не открыл. Я их по кочкам тащу, и ни один не проснулся. Я отпускаю очередного, он собственной тяжестью падает в снег. Подхожу еще к одному, этот лежит поперек дороги. На подходе груженая верхом повозка. Эта при объезде завалится в снег. Солдата нужно тащить через дорогу за ноги. Голова и плечи у него под кустом. Солдат лежит на боку. Под головой у него вещевой мешок. Он спит и держит его обеими руками. Я беру его за ноги и волоку на другую сторону. Он по-прежнему спит и крепко держит мешок руками. Усталый солдат ради сна может пожертвовать даже жизнью, но не солдатской похлебкой и куском мерзлого хлеба. Сон и еда, вот, собственно, что осталось у солдата от всех благ на земле. Давай проезжай! кричу я повозочному, идущему рядом с повозкой. На передовой мы привыкли кричать. Вся рота, как мертвая, лежит и спит на снегу. Солдаты спят после изнурительного перехода. Я и сам еле стою на ногах, постоянно зеваю, тяжелые веки липнут к глазам, голова валится на бок, ноги заплетаются. Что там еще? Вопросы меня мало волнуют. Какие вам еще часовые, мы у себя в глубоком тылу! Ни одного солдата сейчас не поставишь на ноги! Я отхожу от дороги, делаю несколько шагов по глубокому снегу и заваливаюсь в него. Езжай, езжай! говорю я сам себе и мгновенно засыпаю. *** Рота в сотню солдат вдруг замерла на краю водной пропасти от ужаса. Пулеметного огня со стороны немцев не было слышно. Кругом ревели снаряды и рушилась вода. Под ногами ломался лед. Перед глазами всполохи огня и непроглядная дымовая завеса. Куда бежать, совершенно не видно. Давай вперед! кричу я и бегу под разрывы. Перед нами снова и снова вскипает вода, летят осколки и куски разорванного льда. Давай вперед! кричу я и бегу по краю промоины. Солдаты падают, вскакивают, вскидывают руки, падают в промоины и исчезают в потоках воды. Вот снаряд откинул солдата ударной волной, и шинель у нас на глазах расползается на отдельные части. Никто никого не спасает! Взрывы следуют один за другим. Под ногами пенится и бурлит ледяная вода. Где тут край пробоины, а где залитая водой перемычка? Снаряды с воем и грохотом взламывают новые глыбы, рвут последние узкие перемычки и затопляют всю поверхность русла водой. Где тут лед, где плавающие в пробоинах льдины? Не поймешь, куда ставить ногу. И вдруг бегущие столбенеют. Они оказываются на краю бурлящей стремнины. Куда мы бежим? В какой стороне обрывистый берег, где наши и где немцы? Перед глазами летящая стена изо льда и воды. Кажется, что в лязге и грохоте снарядов мы бежим совсем в другую сторону. Земля поменялась местами с небом, и мы летим в преисподнюю, еще не убитыми. Дым, яркие вспышки, бесконечные удары, под ногами подвижка льда, перед глазами лоскуты шинелей, падающие в воду солдаты, в ушах крики людей, все это смешалось и превратилось в общий ужас, клокот и неистовый рев. При ударе фугасных снарядов об лед они на время уходят под него. Затем перед нами взламывается лед, и огромный столб воды простирает свои потоки к небу. Ледяное месиво бьет до боли в грудь и лицо, кажется, что тебя пронизывают свинцовые пули. Прикрываясь рукавом, некоторые оступаются и падают в стремнину. Но нужно бежать и бежать вперед. Топтание на месте смерти подобно! И вот, наконец, под ногами твердая земля. Разбитое русло реки только что пройдено! Плешины воды, кровавые глыбы льда, ревущие снаряды остались сзади! Согнутые фигуры солдат вырвались из бушующего смерча металла, льда и воды и пробежали вперед, под укрытие обрыва. Еще два, три прыжка, и все позади! Считай, что от смерти ты в этот раз избавился... По деревне ходили связисты и растягивали провода. Солдаты спросили, где рота. Их направили в крайнюю избу к командиру взвода связи. Солдаты вошли в избу, лейтенант связист сидел на лавке, скинув валенки. Он у горящей печи сушил свои портянки. Нам пятую роту надо найти! обратился к нему один из солдат. - Нас посылали в Горохово. Мы отводили пленных. А вон сидит ваш политрук Савенков, спросите у него, он, наверно, лучше меня знает, где ваша рота. Политрук сидел за столом, брал из горячего чугуна вареную картошку, снимал с нее ногтями аккуратно кожицу и вытянув губы старательно дул на нее. Ну что там еще? спросил он, не поднимая головы. Пятую роту ищем. Пойдете в лес по дороге, туда они и ушли! Идите, идите, догоняйте быстрей! С дороги никуда не сворачивайте! Солдаты проглотили слюну, попятились назад и подались осторожно к двери, видя, что политрук чем-то недоволен. Они хотели попросить у него пару горячих картошек из чугуна. Но, видно, не сумели совершить к нему подхода. Савенков был назначен в пятую роту за несколько дней до перехода роты в наступление. За Волгой он явился однажды в роту, провел, так сказать, беседу с солдатами и, сказавши, что занят делами в политотделе, из роты ушел. Он и во время выхода роты на лед предусмотрительно где-то задержался. А теперь, чтобы не мозолить глаза начальству, на время обосновался во взводе связи. Здесь он был в курсе дела всех событий, он слышал все разговоры с ротой по телефону, отсюда он посылал свои политдонесения. Если бы его спросили, почему он не в пятой роте, он не задумываясь сразу бы ответил, что он именно сейчас и идет туда. Он прекрасно знал, что его место в боевой обстановке, среди солдат. Но он из боязни за свою драгоценную жизнь избегал появляться в роте, понимая, чем это может кончиться. Рота без ротного, это, конечно, нельзя! А он, политрук, мог и в тылу отсидеться! Савенкову было около тридцати. Он имел, как говорят, жизненный опыт, и ему окрутить вокруг пальца молодого лейтенанта ничего не стоило. Сказал - ушел по важным делам, и возражать нечего! А будешь возражать, напишу в донесении, что морально неустойчив, потом сам будешь не рад. В роте он говорил одно, а в батальоне и полку другое. Он где-то до войны, как он сам говорил, работал инструктором по пропаганде. Таких Савенковых, возможно, было немного. И не в каждой роте встречались они. Но нам повезло, у нас был именно он. *** Мы топтались в снегу, поглядывая на дорогу. И вдруг из-за леса, из-за нашей спины, там, где были тылы, послышался нарастающий гул летящих снарядов. В голове успело мелькнуть, что наша артиллерия хочет ударить по совхозу Морозово. Гул снарядов на мгновение затих и в ту же секунду обрушился на роту. Под мощный залп разрывов люди попадали в снег. Повалились друг на друга, кто где стоял. Человек в одно мгновение кидается к земле, надеясь в снегу укрыться от взрывов и спастись от осколков Весь залп, выпущенный из-за леса, по небрежности наводчиков пришелся по опушке леса, где стояла пятая рота. От первого удара человек обычно сжимается. Одним ударом бича с силой напрягаются мышцы. Проходит какой-то момент, напряжение в теле ослабевает. А тут через секунду следует новый удар. Потом другой, потом еще и еще, с нарастающей силой. Снаряды рвутся среди лежащих солдат. И тело каждого бьется в конвульсии. От каждого нового удара людей кидает страшная внутренняя сила. Ни люди храбрые и обстрелянные, ни люди слабые волей и духом не могут противостоять непрерывным ударам и рывкам нервной системы, она их кидает и дергает. Никто из живых не мог совладать с собой! Людей бросала какая-то сверхъестественная сила! Когда я падал, на меня навалились сверху двое солдат. Я оказался прижатым к земле их весом. Но вот разрывы снарядов стихли. Над снежной опушкой леса повис сизый дым. Люди зашевелились и стали подниматься на ноги. Я оказался внизу под солдатом. Ну хватит! Полежал и вставай! сказал я, пытаясь подняться и толкая локтем солдата. - Ты что? По голосу не узнаешь? Что лежишь не на своем дружке, а на командире роты! Обстрел кончился. Он решил подшутить над своим приятелем. Солдаты этак иногда делали. Но солдат не шевелился и не отвечал. Я движением плеча скинул его с себя в сторону и поднялся на ноги. Солдат лежал рядом на снегу, он был убит и уже не дышал. Все были подавлены и оглушены этим обстрелом. Одним залпом в роте выбило сразу шесть человек А в трубке ревел уже голос комбата. Ты почему не в Морозово? Мы расходуем реактивные снаряды! А он сидит на опушке леса и не чешется! Видно, связисты запоздали с прокладкой провода. Они должны были размотать его до начала обстрела. Комбат делал вид, что во всем виноват только я. Он кричал в трубку, что я срываю наступление. А я терпеливо слушал и не перебивал его. Не стоит, подумал я, останавливать его крик. Пусть поорет немного. А когда он кончит, я спрошу его насчет обстрела по своим. И в самом деле, когда он выдохся, я спросил его, кто будет отвечать за убитых своей артиллерией. У меня шесть убитых! Чего молчишь? И потом, где приказ, чтобы я вышел на Морозово? Кто мне его передал? Я не обязан догадываться, что вы там задумали. Учти, давай, давай! - это не приказ! Пришлешь мне письменный приказ, я распишусь на нем, вот тогда и спрашивай! Мне нужно похоронить солдат! В роте убитые! Ты боевая стрелковая рота, а не похоронная команда! Этим займутся тыловики и политработники! Тебе нужно брать немедленно Морозово! И до рассвета ты должен быть там! Убитым ничего не сделается! Полежат на снегу, подождут! Командир полка приказал, чтобы совхоз через час был взят твоей ротой! Жди! Я сейчас сам приду к тебе!.. Нас посылают вперед. На солдата не больше десятка патрон. Вот вам стратегия и тактика! И главное что? Мы ротой берем деревню за деревней, а [командир полка] Карамушко и комбат, наверное, считают, что это заслуга исключительно их Командиру полка в дивизии сказали: Гони их вперед! У них мало потерь! Возможно, что мы здесь ничего героического не сделали. Подумаешь, взяли несколько пленных и два танка в качестве трофеев! На всем пути мы шли без особых потерь, смотрели смерти в глаза, а это в счет не идет, когда солдат не убивает. Вот если бы танки стреляли в нас, и мы их забрали, вот это было бы геройство. А это даже подвигом не назовешь Перед рассветом 6-го декабря в роту прибежал связной, посланный из батальона. Мне нужно докладать! сказал ему комбат. А из роты нет никаких донесений. Сбегай посмотри! Взяли они совхоз Морозово? Солдат прибежал в роту и слово в слово передал мне задание комбата. Хорош гусь! Сначала он орал и грозился, потом сбавил тон, а теперь послал солдата в роту с проверкой! - подумал я и ничего не сказал. Беги доложи! А это какая деревня? Это не деревня, а совхоз Морозово! Солдат убежал, а я подумал: мы берем одну деревню за другой, вторые сутки без сна, на ногах, без горячей пищи, мерзнем на холоде, а он сидит в натопленной избе и не догадается послать нам в роту кормежку. А кто он, собственно, есть? Что он делает? Рота берет деревни! А он докладает! Разрешите доложить? Я совхоз Морозово взял!. Разница небольшая, кто собственно взял. Карамушко тоже доложит, что он в ночь на шестое взял совхоз Морозово. Но непонятно одно. Как он мог, сидя за печкой, перерезать Московское шоссе, захватить Губино и ворваться в совхоз Морозово? *** Кухня, отбитая у немцев, была для солдат самым дорогим и ценным трофеем. Танки в сарае, снаряды в снегу, пленные немцы шли нашему полковому начальству, для получения орденов и составления боевых отчетов. Как вы думаете? Перепадет командиру полка, если он доложит в дивизию, что взял два исправных танка и десяток немцев в придачу? Такой доклад чего-то стоит! Танки и пленные шли для отчета в верха, а кухня, с мясным запахом, немецкой анисовой водкой и вишневым компотом без косточек, была, так сказать, божественной наградой для наших солдат за холод и голод, за нечеловеческие страдания и муки Жилыми и теплыми оказались два дома, с крыш которых стреляли немцы. Они стояли ближе к переезду. Здесь, в этих рубленых домах, располагалась немецкая санчасть, и стояли зубные кресла. В одном доме стояли два белых кресла, с бурмашинами и со стеклянными шкафами, с лекарствами и инструментом. В другом доме, по-видимому, жил врач и санитар. В обоих домах было чисто, светло и жарко натоплено. Солдаты заходили с мороза погреться, и каждый своим долгом считал непременно посидеть в зубном белом кресле перед сном. Солдат удобно садился, клал голову на подставки и руки на подлокотники и обстоятельно рассказывал, как однажды ему в молодости сверлили зуб. Он лез грязным пальцем к себе в рот, нащупывал старую пломбу и тыкал в нее, показывая солдатам, при этом выл, скривив рожу, вроде от боли Нам с тобой, браток, помечтать только можно маленько! Буровой станок с ножным приводом поблескивает перед ним. У этих немцев все не как у людей! У самой передовой и пожалуйте зубной доктор ставит пломбы! Я вышел на воздух, а разговор в доме продолжался Было немного свободного времени, можно было подвести итоги пройденного. При переходе Волги мы потеряли пять человек. Шесть погибли на опушке леса от своей артиллерии. Похоронили их или нет, трудно сказать. Я спросил комбата об этом. Какие тут похороны! Нам наступать на немцев нужно! ответил он мне на ходу. Как выяснилось потом, солдат бросили на снегу. Их припорошило сверху снегом. Так они и остались лежать до весны. Пальцы шевельнулись. Оторванная рука была еще жива (из главы Двое из восьмисот) А солдату что! Ковылял он вдоль отбитой деревни, зачерпнул пару пригоршней мороженой картошки, затянул свой мешок на ходу веревочкой и опять на холод, на трескучий мороз. Потом улучу нужный момент! соображает. - Забегу в избу, суну где в горящую печку свой котелок, картошки сварю. Но ни избы, ни горячей печки он может и не дождаться. Вторые сутки, как покинули станцию и все время торчим в снегу без варева и без хлеба, махорка на исходе Стоит солдат на посту, подергивает носом, трет рукавом шинели холодную жидкость, бегущую из носа на губу, постукивает замерзшими валенками, картошка в мешке стучит, как куча камней. Этот на дружка поглядывает, а тот за углом приседает, колотит себя по бокам руками, ежится от холода, прячется от ветра за угол. А там не теплей. Напрасно он жмется к избе. Холод и снег режут глаза. Ни дышать, ни думать! Смотришь вперед ничего не видать! А ротный требует смотри в оба! Согнешьс
