Сменить Курентзиса. Артём Абашев – о собственном стиле, поэзии и звёздах

Нынешний сезон в Пермском театре оперы и балета полон перемен. Одна из них – новый главный дирижёр Артём Абашев. Он рассказал корреспонденту «АиФ-Прикамье», для чего оркестру нужны два состава, приподнял завесу над своим пианистическим будущим и поделился мыслями по поводу «Золотой маски».

Все играют всё

Вера Шуваева, «АиФ-Прикамье»: Артём, что вы почувствовали, когда вам предложили стать главным дирижёром, сменив на этом посту самого Теодора Курентзиса?

Артём Абашев: Может быть, это нескромно, но я был готов к такому повороту. Ведь разговоры о смене руководства шли задолго до этого.

- Что из опыта Курентзиса вы уже взяли на вооружение, а о чём пока только мечтаете?

- До приезда в Пермь у меня был опыт дирижёрской работы с симфоническим оркестром. Правда, не в театре. То есть кухню оперного театра осваивал тут, став ассистентом Теодора. Рад, что звёзды сошлись правильно, что я оказался в нужный момент в нужном месте. Для меня было важно, что в театре есть человек, который притягивает к себе музыкальное внимание. Работать с Теодором очень интересно. Но моей задачей было не использовать опыт, полученный от кого-то, а накапливать его в себе. И первым результатом того, что могу делать что-то своё, стал спектакль «Сказки Гофмана», который я дирижировал. Он получил девять номинаций на «Золотую маску».

- Помимо «Сказок Гофмана» вы номинировались потом за лучшую работу дирижёра ещё и в «Щелкунчике». Мечтаете получить наконец «Маску»?

- Приятно, конечно, когда твою работу отмечают такой премией. Но это моей целью не является. Когда работаю над произведением, не думаю, от кого бы перенять что-то, чтобы получить «Золотую маску». Самое главное для меня то, что я делаю это для театра. И что это в нашем театре остаётся. Все балетные постановки, которые мы сделали с Алексеем Григорьевичем (Алексей Мирошниченко, главный балетмейстер театра. - Ред.), сейчас идут здесь. И «Шахерезада», и «Щелкунчик», и «Лебединое озеро».

- В театре теперь один оркестр. Но говорят, вы хотите его намного увеличивать. Опять будет два состава?

- Сегодня в оркестре 95 человек, в том числе 27 человек из оркестра musicAeterna, которые приняли решение остаться в Перми. Для меня очень важно, чтобы все они чувствовали себя единым коллективом - без разделения на оркестры, играющие репертуар и симфоническую программу. Все играют всё, и каждый музыкант может быть задействован в любой точке.

А увеличение численности оркестра в два раза действительно в моих планах, хотя и долгосрочных: с перспективой на новую сцену. Да и сейчас, с учётом насыщенной театральной жизни, два состава нам просто необходимы. Не первый и, условно говоря, второй. Мы делаем это для того, чтобы давать возможность музыкантам отдыхать. Когда событий много, когда утром репетиция, а вечером спектакль, это приводит к неизбежному выгоранию артистов.

«Мама – мой гуру»

- Вы дирижируете и оперы, и балеты, и симфонические концерты. Что вам как дирижёру ближе?

- Мне очень нравится музыка. Конечно, в некоторых балетах она довольно облегчённая. Но даже к «Баядерке», к примеру, всегда стараюсь подойти с максимальным музыкантским багажом, чтобы показать моменты, которые особенно пересекаются со сценой. Я уж не говорю о музыке Прокофьева к балету «Ромео и Джульетта» или Чайковского к «Щелкунчику». Гениальные партитуры!

- Ваш любимый композитор?

- Из-за естественной тяги к русской музыке и того, в чём чувствую наибольшую реактивность, - Скрябин, Рахманинов. Но это не прицельно. Сказать, что вот это мой любимый композитор, не могу. Каждый прекрасен по-своему.

- Считается, что лишь 1 % населения читает сегодня стихи. На ваш взгляд, число слушающих классическую музыку больше?

- Думаю, да. Музыка более доступна, чем поэзия: она доходит до человека без слов. А стихи в современном мире, где телевизор, жёлтая пресса, какой-то мусор в голове, воспринимаются с трудом. Если взять сейчас томик Есенина, то ощущение будет, наверное, словно к Библии прикоснулся.

- Вы назвали Есенина не случайно?

- Можно Северянина. Мне символисты очень нравятся. Маяковского люблю.

- Не жалеете, что поменяли профессию пианиста на профессию дирижёра? Ведь как пианист не раз становились лауреатом международных конкурсов?

- Я не поменял. В ближайшем будущем собираюсь играть. Надеюсь, это будет интересно, но раскрывать детали пока не хочу. Да, фортепианная музыка была абсолютно определённой дорогой, по которой я шёл с пяти лет. При этом занимался также композицией: прошёл обучение в Вене, в школе Арнольда Шёнберга. Всё было прекрасно, но в какой-то момент мне стало тесно. Не скучно, а именно тесно. Почувствовал себя белкой в колесе, которая не может остановиться, чтобы ощутить свободу. И я начал искать выход. Хотя и раньше, ещё в музыкальном училище, лет с 14 работал концертмейстером. У меня мама была пианисткой и работала в этом училище. Её не стало в 2012 г. С того времени я не играю на рояле для публики.

- Для вас это связанные вещи?

- Да. Хотя папа тоже музыкант, но именно мама была моим гуру: наставляла, критиковала, переживала за меня. Когда такой близкий человек уходит, гармония исчезает. И я решил дать всему этому возможность переосмыслиться. Не перестал играть, просто взял для публики перерыв.

За поворотом – поворот

- Чему главному научили вас годы, проведённые за роялем?

- Терпению. В работе с оркестром это очень помогает.

- А кто был вашим первым учителем в дирижировании?

- Когда учился в Казанской консерватории по классу фортепиано, два года ходил в класс к Фуату Шакировичу Мансурову, учившемуся в своё время у Маркевича. От него – все основы.

- Как балет передаётся из ног в ноги, так в дирижёрском ремесле наверняка ценна передача из рук в руки?

- В плане рук я никогда не старался никому подражать. Считал, что имею своё представление о том, как это должно быть. Поскольку смотрю много видеозаписей других дирижёров, могу сказать, что у меня получилось! Получилось обрести собственный стиль. Сейчас, когда музыканты в оркестре иногда знают музыку лучше, чем дирижёры (да, я идеалист), необходимо опережать музыкантов. Не просто знать музыкальный материал лучше, а уметь преподнести его так, чтобы им это было интересно.

- Почему переход совершается, как правило, в одном направлении: из музыкантов – в дирижёры, но не обратно? Быть дирижёром престижнее?

- Ещё Ростропович говорил: «Когда я играю на виолончели, получаю 200 евро, а когда дирижирую – 2000». (Улыбается.) Но профессия дирижёра действительно очень сложная. Если солист отвечает только за себя, то дирижёр – за коллектив. А если ты главный дирижёр театра, то у тебя вообще огромный цех. Впрочем, есть примеры успешного сочетания того и другого. Плетнёв, пожалуйста: и дирижирует, и играет сольные концерты.

- Готовы ли вы к очередным поворотам в своей карьере?

- Абсолютно. Я же родился ещё в советские годы. Потом Советский Союз распался, один кризис, другой... Моё поколение привыкло к тому, что всё может измениться очень резко. Скажу честно: когда жил в Казани, время было настолько тяжёлое (денег мало, а у меня уже семья, маленькая дочка), что думал порой не о музыке. Такое настроение удручало, конечно. Ведь я вырос в этом. Сколько себя помню, пел песни, играл на рояле, танцевал, дирижировал, сочинял музыку, играл на органе. Это моя жизнь. Я внутри неё нахожусь. И считаю себя в большей степени музыкантом, чем только дирижёром или только пианистом.