Врач, художник, медиум: творчество Александра Агафонова

С основным выбором в своей жизни Агафонов определился уже давно — он поступил в медицинский вуз ещё в 1989 году. Его родители были медиками, Александру хотелось пойти по их стопам — так он и сделал, и с тех самых пор занимается в первую очередь медициной. «В первую очередь» — потому что помимо практики его занимает преподавание и, собственно, художественная деятельность. Последняя, по его наблюдениям — редкость для медиков:

— В медицине очень мало людей, готовых заниматься творчеством, им чаще всего просто не до этого. То есть, творческие люди, конечно, есть, а вот какой-то собственной среды в этом смысле нет.

Что до Александра, то к рисованию он пристрастился ещё в школе — чему, кстати, он всецело обязан советской образовательной системе. Просто она предоставляла большое количество свободного времени, которое тратилось на разные линейки и собрания — сидеть просто так на них было скучно, и всё это время Агафонов заполнял рисованием. Так советская школа воспитывала и питала творческих людей.

— Мне иногда казалось, что я круто рисую, но чаще казалось, что я рисую херово. А фотоаппарат мне казался этаким инструментом рисования для бесталанных, поэтому я и занялся фотографией.

Правда, поначалу Агафонову казалось, что он и фотографирует так же, как рисует — то есть, очень плохо. Нашёл себя в фотографии он много позже — уже после того, как самостоятельно заработал на первый цифровой фотоаппарат, стал ходить на тематические курсы и активно учиться, причём по самым неожиданным направлениям вроде фотографирования натюрмортов с едой.

Хотя его путь в фотографии легче от этого не стал:

— В какой-то момент, когда я ещё был любителем и занимался в любительском кружке, из Москвы приехала Ольга Свиблова с портфолио-ревю. Оно проходило в Галерее, там работала родственница одного из наших кружковцев, которая посоветовала нам прийти. Мне тогда Свиблова сказала что-то вроде того, что она бы на моём месте не грезила выставочной деятельностью. Вот, говорит, у нас один человек всю жизнь снимал самолёты и к концу жизни у него накопился материал, вот и я б на вашем месте снимала «для себя» лет до семидесяти — может, тоже накопится.

Зато ещё позже Александр съездил на мастер-класс к известному российскому фотографу Алексею Никишину, прославившемуся, в частности, серией психологических портретов рок-музыкантов и других знаменитостей. И как-то более-менее определился с ориентирами.

Во всяком случае, до момента знакомства с Арсением Сергеевым — художником и куратором школы современного искусства «Артполитика», через которую впоследствии прошли многие хорошие молодые авторы из Перми. «Артполитика» активно действовала в Перми во времена «культурного проекта», а её образовательные сессии заканчивались интересными коллективными выставками на разных площадках. Агафонов в эту историю вписался практически сразу, но не без оговорок:

— У меня, правда, был какой-то «эффект жирафа», я воспринимал информацию в «Артполитике», но доходила она до меня значительно позже, в более поздних работах. Сначала мне было очень трудно отходить от чисто фотографической практики, но, к счастью, подход Арсения заключался в том, что надо просто брать и делать, не раздумывая.

И тогда у Агафонова, пусть и не сразу, поменялось отношение если и не к фотографии как таковой, то к художественному материалу. Под руководством Арсения Сергеева он впервые стал создавать выставочные объекты. Первый из них был довольно сложным: он представлял собой корзину с грязным бельём, к которой зрителю предлагалось подойти и заглянуть внутрь. Зрителя снимала камера, и на экране около корзины он видел себя — причём в композицию был добавлен ещё и череп, видимый только с определённого ракурса, как на картине Гольбейна «Послы».

В процессе учёбы в «Артполитике» Агафонов почти полностью переключился на объекты и цифровые инсталляции. Работал он не так продуктивно, как некоторые другие молодые художники, чаще создавая ту или иную работу под конкретный выставочный проект, но за шесть лет подобных работ у него накопилось на полноценную персональную выставку. В процессе сформировался и его авторский стиль. Откуда конкретно он взялся и из чего вырос — самому художнику определить трудно. Вообще-то, Александр не очень любит говорить о содержании собственного творчества, об идеях как таковых и о повлиявших на него авторах. Насчёт последних он и вовсе разводит руками, отшучиваясь: «Я врач, мне можно». Подпитывают его скорее не конкретные имена, а культурная ситуация как таковая:

— Меня очень вдохновляет, что человечество наработало так много всего, но большая часть этого наследия сегодня лежит где-то в сторонке: бери, интерпретируй, предъявляй.

Единственное, о чём Агафонов говорит однозначно и с уверенностью — это о повседневности как о предмете своего интереса. На его персональной выставке в ЦГК в итоге и оказались собраны работы, большинство из которых было так или иначе связано с повседневностью: причём с повседневностью не в смысле «рутины», скорее речь идёт о самой ткани окружающей реальности, о её спокойном и неизбывном состоянии, которое обычно находится за пределами нашего внимания и восприятия.

Агафонов работает с ней в том числе и посредством цифрового искусства. Он создаёт код, благодаря которому безблагодатные пустотные пейзажи превращаются в музыку, визуальный образ человека перекодируется в текст, а наивные стихи рабочих, найденные в пространстве покинутого завода Шпагина, компонуются в качественно новые поэтические произведения. Всё это завораживает — та самая повседневность, пропущенная через цифровые фильтры, начинает говорить с нами на новом языке, а художник в этом процессе выбирает лучшую из возможных стратегий поведения — просто отстраняется. Сегодняшний Агафонов — не тот автор, который выстраивает вокруг своих произведений многослойные концепции, без которых само произведение тускнеет и перестаёт существовать. От него даже трудно добиться внятного ответа, если прямо спросить о подоплёке создания тех или иных объектов, потому что никакой подоплёки нет: увидел, навеяло, заинтересовался, заметил, зафиксировал. Никакие дополнительные искусственные конструкты не мешают нашему восприятию этой повседневности, и именно поэтому Агафонову удаётся представить её так, как никому другому: гипнотизирующей, звеняще-тихой, опустошающей, в конечном итоге, даже магической.

Работа «Приметы присутствия», которая дала название его персоналке, представляет собой несколько курток, развешенных по залу. На подкладке каждой из них напечатана фотография — абсолютно заурядный и унылый городской пейзаж, дворы и закоулки. На деле оказывается, что всё это — места, упомянутые в объявлениях о пропаже людей. В этих локациях, запечатлённых Агафоновым, их видели в последний раз. Кого-то впоследствии нашли, кого-то нет. Художник, как обычно, не объясняет, хотел ли он сделать эту инсталляцию проблемной, двигала ли им какая-то личная история, эмоция или импульс — ему оказалось достаточно упомянуть, что это за фотографии и по какому принципу они выбраны. После этого посредник исчезает, и пространства, изображённые на этих фотографиях, начинают говорить с тобой уже напрямую, и та эмоция, которую транслируют нам разреженные окружающие пространства, оказывается не самой простой для восприятия. Поэтому роль Александра Агафонова как медиума, проводника этой эмоции, возможно, оказывается даже важнее, чем роль художника как такового.