«Пермский хор musicAeterna блистал», «Это позор Зальцбурга». Что пишут о постановке Куретзиса и Селларса «Идоменей»
«Уже не смешно — ты же дедушка!»
Вадим Журавлев, оперный критик
[Питер] Селларс говорил, что спектакль будет посвящен глобальному потеплению и засорению мирового океана. Это никак не отражено. Что отражено? Да ничего! Селларс растерял свои режиссерские способности. То, что Селларс поставил плохой спектакль, лично для меня — трагедия. Такого некачественного декларативного спектакля, где за внешними лозунгами ничего нет, я не видел давно. И это большая трагедия.
В составе певцов не было ни одного артиста, кто бы соответствовал уровню фестиваля. Была одна китаянка Ин Фан в партии Илии, она была на своем месте. Она делала это по-китайски — вызубрила свою партию. Такая неартистическая, а ученическая заученность.
Это касается и [Теодора] Курентзиса. С Фрайбургским барочным оркестром он тупо повторял то, что было в Перми с оркестром musicAeterna. А было вот что. Музыка «Идоменея» — одна из самых загадочных в Моцартовском наследии. Композитор написал её по образцу Глюковских опер. И любой дирижер, который берется за его исполнение, должен понимать, что там большое значение имеют речитативы. Нельзя их оттуда выбрасывать! Особенно это касается тех, кто считает себя аутентистами, специалистами в исторически информированном исполнительстве. Курентзис с Селларсом беззастенчиво выбрасывают целые сцены, которые им кажутся лишним. Но, казалось бы, эта огненная манера Курензиса «быстро — медленно — быстро» очень бы здесь подошла, потому что к ней нужно добавлять драматизма и театральности. Курентзис этого не делает. Все вяло, как два месяца назад в Перми. Для меня это непрофессионализм, потому что такая закостенелость, такое требование исполнять однажды и навсегда задуманный замысел... Ну нет, это недостойно настоящего художника!
Балетный дивертисмент [в опере] Моцарт сделал большим. Это самая великая музыка, которая была написана композитором. По решению Селларса его исполняют полинезийцы. Потому что когда мы все растопим все льды, погибнут все острова в Полинезии. Для этого нужно сохранить их культуру сейчас.
Вообще, у Селларса всё декларируется со звериной серьезностью. Во втором акте хор исполняет произведение из другого произведения Моцарта на немецком языке. Артисты хора musicAeterna стоят и смотрят в зал дидактически: «Вы, проклятые капиталисты, увешанные брильянтами! Из-за вашего неуемного желания быть богаче происходит глобальное потепление!» Вчера как раз была демонстрация [в Зальцбурге], на которой полтора школьника выкрикивали лозунги против капитализма. Все улыбались, потому что понимали, что это дети. Мы десять лет смотрели, улыбаясь, на прическу и бусы Селларса. Но сейчас это уже не смешно — ты же дедушка! Должно появится понимание того, что дидактический взгляд ничего не изменит. И публика, заплатив по 400 евро за билет, тебе на гонорар набрала. И ты его потратишь не на спасение океана, а на очередные бусы.
Всё это производит впечатление детского сада, который подается как нечто выдающееся, откровение. Вот, мол, смотрите, люди не задумываются о судьбах мира. А пришел Питер Селларс и Теодор Курентзис — и сейчас все задумаются. Глупость, конечно, несусветная. Потому что, выйдя из зала, люди тут же про это забудут. Для меня этот спектакль стал позором Зальцбурга. Я не видел ничего хуже.
«Я всегда надеялся, что Курентзис станет президентом России»
Дмитрий Волчек, главный редактор сайта Радио Свобода
О том, что мы живем в подлые времена, свидетельствует хотя бы тот факт, что по непонятной причине мальчиков перестали кастрировать ради того, чтобы они красиво пели. Думаю об этом потому, что совершил марш-бросок в Зальцбург, где Селларс и Курентзис поставили «Идоменея».
Партию принца Идаманта в этой опере Моцарт отвел кастрату и сам разучивал с ним арии, но теперь кастрата не достать и вместо него поет девушка, что, согласитесь, совсем не одно и то же. К тому же Селларс зачем-то добавил полинезийские пляски, о существовании которых Моцарт не подозревал.
Я всегда надеялся, что Курентзис станет президентом России, потому что Россия немногим отличается от Пермского театра оперы и балета, но теперь он предательски сбежал из Перми в Штутгарт.
Кастратов нет, Курентзиса нет, и надежд тоже почти не осталось.
«Музыкальная часть спектакля затмевала постановочную»
Гюляра Садых-заде, музыкальный критик
Курентзис и Селларс — визионеры: каждый уверен в уникальности своей миссии, в том, что своим искусством преобразует мир. Курентзис, к примеру, неоднократно декларировал намерение перевести классическую музыку из разряда entertainment в род сакрального служения и духовной практики. И, как показало время, немало в том преуспел.
Внимание Селларса было сосредоточено главным образом на детальном, психологически проработанном мизансценировании. Его искренняя человечность происходит из умения сопереживать чужой боли. Он учит нас эмпатии языком взглядов и жестов. Он показывает ласку, приязнь, любовь — но и робость, страх, отказ от любви.
Курентзис и Селларс пригласили на постановку относительно нераскрученных певиц — во всяком случае, в Зальцбурге они доселе были неизвестны. И оказались правы на все сто. Дуэт Полы Муррихи (Идамант) и чудесной Ин Фан, их сливающиеся в любовном томлении голоса стали самым ярким и трогательным моментом, оставшимся в памяти после спектакля. Наповал сшибала яростной энергетикой и изумляла блестящим, как сталь, голосом потрясающая Николь Шевалье (Электра), героиню которой терзали то любовная лихорадка, то жажда мести, то стремление умыкнуть от Илии своего нареченного Идаманта. Тенору Расселу Томасу, спевшему два года назад титульную партию императора Тита, и сейчас досталась роль венценосца — царя Идоменея, чудесным образом спасшегося из вод морских. Он исполнил её взвешенно и спокойно.
В эффектных массовых сценах зальцбургского спектакля знаменитый хор MusicAeterna, идеально подготовленный хормейстером Виталием Полонским, как всегда, блистал слаженностью пения и пластики, чуткостью к актерским и сценическим задачам.
Фрайбургский барочный оркестр звучал подчеркнуто строго, точно, неброско, благородно. Музыкальная часть спектакля, безусловно, затмевала постановочную.
«Курентзис заставляет нас верить в каждое сердцебиение»
Ширли Апторп, музыкальный журналист
Во времена экологической катастрофы Селларс говорит нам, что, если мы сможем преодолеть наш эгоизм и полюбить друг друга, всё может быть спасено. Это могло бы звучать скучно и очень наивно, если бы не Курентзис, который заставляет верить нас в каждое сердцебиение.
Ин Фан в роли Илии может остановить время. Николь Шевалье — достойный соперник, её последняя ария — яростная сила. Идоменей в исполнении Рассела Томаса начинается хорошо, но колеблется во втором акте, у него есть мастерство, но недостаточно верхнего регистра.
Фрайбургский барочный оркестр разыгрывает бурю. Они не так податливы, как музыка оркестра Курентзиса из Перми, но это добавляет восхитительный аромат звукам.
«Их „химия“ ощущалась и на последних рядах зала»
Ильдар Галеев, галерист, издатель и коллекционер
Весьма трогателен дуэт Идоменея и Идаманта — отца и сына. Мне сразу вспомнилось анонимное фото с московского протеста 27 июля, где отец безнадежно вцепился в сына, которого оттаскивают от него собянинские «космонавты». Идоменей, сознавая, что идет на государственное преступление (нарушая клятву перед своим Кремлем), умоляет его уехать из страны, «слиться» хотя бы на время, ведь сын — самое ценное, что у него есть в жизни. Но Идамант, кажется, не так прост, как Моцарт его малюет.
Ещё более волнующе срежиссирован дуэт Идаманта и Илии. Авторы, ни на йоту не отходя от партитуры, включают, как мне кажется, режим замедленного действия, дают крупный план — чувственность их «химии» ощущалась и на последних рядах зала. Эту безумно эротическую сцену удалось представить необыкновенно целомудренно: нагого тела зритель, как бы ни хотел, так и не получил, но пред-соитие, сопряжение двух тел в едином порыве исполняют две девушки-актрисы, одна из которых по либретто — мужчина, и этот акцент вносит новое содержание в старое как мир представление. Во времена Моцарта партию Идаманта (меццо-сопрано) исполняли кастраты. Думаю, что в партии Илии публике XVIII века также желательно было видеть мужчину.
Идоменей в версии Рассела Томаса заставил вспомнить исполнителя этой же роли в прошлом — блистательного Поваротти. Чувствовался его темперамент, его мужественный надрыв, его умение заставить всех рыдать даже в самых безобидных сценах (моя эмоциональная соседка прям вся обрыдалась — свидетельствую).
Роль Электры (американка Николь Шевалье) — изначально выигрышная. Сыграть безумие, да так, что мурашки по коже, дает право на успех. Здесь явственно услышалась штраусова Саломея во всех цветах радуги, во все брызги клокочущей ярости. Электра, пожираемая изнутри змеями, на высоких каблуках совершала немыслимые па. В финале арии зритель дождался шанса выразить свой восторг бурными овациями.
Пермский хор musicAeterna невероятно слаженно доносил до зрителя глас народа, удачно варьируя диапазон звучания, акцентируя рядом с мягким пиано мощное фортиссимо, впечатывая в сознание слушателя слово «Crudele» — последнее предупреждение о том, что мы на пороге глобального несчастья и нужно осознать момент надвигающегося морока.
Мне показалось, что в этот раз авторы нам подарили саму возможность не только почувствовать колоссальный потенциал Моцарта, в этой ранней вещи проявившего черты своего зрелого творчества, но и вспомнить о том эффекте влияния, которое, несомненно, оказало на всю постмоцартовскую музыку. «Идоменео» — это и фрагментированный Улисс, с его сложносочиненными конструкциями, и политический детектив с далеко идущими выводами.
«Он объединяет чувствительность звука с прозрачной структурой»
Любиша Тошич, музыкальный журналист
Элегантность, ловкость и утонченность, кажется, были переданы оркестровой яме, в которой сияет Фрайбургский барочный оркестр. Как всегда, дирижер Теодор Курентзис фокусируется на крайностях. Он объединяет чувствительность звука с прозрачной структурой.
«Слишком мило, слишком мало»
Йоахим Мишке, музыкальный журналист
Курентзис вместе с хором musicAeterna из Перми и Фрайбургским барочным оркестром впервые вместе исполнили Моцарта. Они были более умиротворенными, более гладкими и менее напряженными, чем ожидалось. Слишком мило, слишком мало.
Естественно и душераздирающе насыщенный хор musicAeterna Курентзиса сделал каждую массовую сцену незабываемой, потому что это была не просто красивая поющая толпа.