«Архитектура — самое политическое искусство»: дискуссия в ЦГК по поводу «Конца Перми» и конца Перми

Что происходит?

Григорий Скворцов, фотограф:

Мы имеем дело с иррациональным и неправильным использованием исторических зданий. Это какой-то неандертальский подход, который наносит ущерб наследию — как содержатся здания, как портятся архитектурные ансамбли, как используются пустыри в центре города. Это устаревший подход на грани преступной халатности. Нельзя же, условно говоря, пристраивать к дореволюционному зданию сайдиногвые козырьки. Например, Единая Россия разместилась в особняке братьев Тупицыных, и никто не следит за состоянием его фасада. Это безразличие общественности мне непонятно.

Денис Галицкий, общественный активист:

Вы знаете некоторые кейсы, а я знаю все. Я понимаю, что если даже все исторические здания снесут, город не исчезнет. Человек стал доминирующим видом на планете в силу своей высокой приспособляемости. Каким бы ни был город, люди будут там жить. Термин «градозащитник» приватизировали люди, которые хотят всё музеефицировать, но здания сохраняются по-настоящему, только когда в них живут и что-то делают. И когда эта деятельность, в идеале, приносит людям доход. При Максиме Решетникове определённо существует некая градостроительная концепция, которая внедряется, но мы не знаем, что это за концепция. И мы не знаем, кто её занимается — кто эти люди? Похоже, там просто нет никаких хороших специалистов, которых можно представить, иначе нам бы их представили.

Анастасия Мальцева, председатель Совета Рабочего посёлка:

Всё сразу мы не потеряем: наши камни останутся с нами. Не все камни сможет и этот губернатор унести. Сколько мы уже с вами их пережили?

Пермь, по сути, молодой город. 300 лет — это 25-30, если в человеческой жизни считать, самый её расцвет. Но власть к нам, как правило, приходит извне. Очередной чиновник смотрит и думает: «Чего я тут буду рассиживаться? Всё равно же я отсюда уеду». Поэтому город живёт сам по себе, а то, что городом управляет — само по себе. Скажем, Петербург близок нам по социально-культурному восприятию. Вспомните, что там происходило и какова была реакция, когда «Газпром» собирался построить Охта-центр. У Перми такое отношение и такая степень активности ещё только формируется. Но совеем равнодушных всё же мало. Недавно у нас соседний дом вместо того, чтобы очистить и подвергнуть пескоструйной обработке, начали покрывать краской. В итоге пришлось поднять шум, писать жалобы, мне пишут по этому поводу очень и очень многие. Так что некая внутренняя гордость Перми никуда не пропадает. Прежней Перми конец, но у нас с вами будет своя.

Наиля Аллахвердиева, арт-директор музея PERMM:

Проблема возникла ещё в эпоху застоя, когда началась тотальная деперсонализация системы, и репутация профессионалов перестала что-либо значить. В тридцатые годы у архитектуры была своя форма, в шестидесятые — суперсовременный по тем временам дизайн, а вот с восьмидесятых началось — все эти чудовищные паттерны и прочее. Роль художника на заводе сошла на нет, теперь то же самое происходит с ролью архитектора. Сегодня у нас просто не осталось экспертов в системе управления городом, а мнение художника перестало значить что бы то ни было. Архитектор перестал быть барьером, он перестал говорить власти «так нельзя, мы так делать не будем». И сейчас мы снимаем ответственность с профессионального сообщества, а между тем, именно сообщество — главная часть процесса, а вовсе не губернатор.

Надежда Агишева, руководитель фонда «Новая коллекция», депутат ПГД:

У нас мало позитивного опыта. Есть понятная все нам практика, практика запретов: сейчас предлагается убрать кондиционеры с фасадов. Мы это одобряем, но понимаем, что всё сводится к запрету со стороны властей. Но есть и другие примеры и другие модели. Анастасия Мальецва, понимая концепцию своего Города-Сада, объяснила жителям конструктивистского квартала, как он должен выглядеть. То есть, сейчас запреты насаждают насильно, но нормы могут вырастать и изнутри сообществ. А вот таких примеров очень мало. Мало примеров, когда сообщество самоорганизуется, вводит вот эти неочевидные правила и пытается найти способ сохранения наследия. Нам остро недостаёт примеров гражданской и человеческой ответственности. Какие бы ни приняли охранные обязательства, какие бы ни приняли нормативные акты — это всё не работает, если горожане не участвуют в процессах.

Иван Козлов, журналист:

Название «Конец Перми» означает не физический конец города, но, вполне возможно, конец Перми как формы устройства. Существует много определений того, что такое город, чаще всего эти определения довольно сложны и строятся вокруг культурологических, экономических, социологических аспектов. Но ясно одно: город — это всегда нечто большее, чем просто конгломерат сооружений, так оне не трактуется никогда. при этом все акторы, которые сегодня влияют на Пермь — не важно, строят они что-либо или разрушают — относятся к городу именно так, именно как к бессмысленному конгломерату, полностью игнорируя те контексты, в которых будет существовать объект. Почему мы со Скворцовым так сосредоточились на архитектурных ансамблях, когда готовили эту выставку? Потому что для того, чтобы понять происходящее с архитектурными ансамблями, не нужно знать матчасть, нужно просто иметь глаза — это очень наглядные примеры того, как контекст и суть города игнорируется застройщиками. И это приводит разве что к нарастанию энтропии.

Людмила Кузнецова, сотрудница Центра сравнительных исторических и политических исследований:

Пермь состоит из центра и окраин. Достаточно спросить у Пермяка, где он живёт: у каждого своё ощущение территории. Одни говорят, что в центре, но большинство ощущает себя жителями окраины. При этом сформировано мнение, что в центре жить классно, а на окраинах — нет, поэтому центр застраивается всё активнее. Полицентричность могла бы решить эту проблему, но в девяностые годы эта идея окончательно погибла, центр города остался единственной точкой притяжения. И теперь этот вопрос нельзя решить просто реконструкцией зданий или улучшением качества архитектуры.

Виталий Ковин, политолог:

Для меня конец Перми — это конец пермских пространств и перспектив. Все перспективы и пространства, какими бы они ни были, фактически уничтожены. Мы сидим в соцсетях и смотрим, кто какие фотки постит: Агишева, Аверкиев любят это делать, например. И их фотографии всегда сделаны как бы «поверх» города — закат, лес за Камой, река. Но почти никогда мы не увидим фото наших городских пространств. Потому что если спуститься вниз, на улицы — мы как раз увидим те изображения, которые зафиксированы на выставке. Квинтэссенция этой ситуации для меня — дом на Сибирской, 44. Он похож на кентавра, только состарившегося, дряхлого и уродливого. Не знаю, была ли у нас в городе «ансамблевость», но факт в том, что её сейчас нет и, видимо, уже не будет никогда. А между тем, архитектура — это самое политическое искусство. Если ты художник, ты можешь сам что-то нарисовать, что вздумается, и через полвека это признают и купят. А построить здание без согласования с властями ты не можешь. Поэтому архитектура — это, конечно, полная ответственность власти. Это говорит нам очень много о состоянии пермской элиты.

Что делать?

Наиля Аллахвердиева, арт-директор музея PERMM:

У нас была шальная идея: сделать «антипремию» — персонифицировать эти чудовищные городские постройки, сделать публичными имена их создателей, чтобы город знал своих героев. У каждого архитектора есть ФИО, и, как правило, каждый архитектор претендует на новые проекты в городе. Но мы должны понимать, кто друг нашего города, а кто нет, должны формировать свою степень доверия или недоверия. Этот проект во многом начался с того, что меня очень впечатлила лекция Гриша Скворцова в PERMM. Потом была придумана эта выставка, и я уверена, что серия выставок должна продолжаться, выставки более долговременны и более действенны, чем публикации на тему. А ещё в этой истории очень важны художники: в городе не сформировано представление о визуальных перспективах. Это задача художников: сначала представление фиксируется художником, а потом оно становится (или не становится) общим представлением о красоте (или не_красоте).

Анастасия Мальцева, председатель Совета Рабочего посёлка:

С архитекторами ясно, они продают свой труд, они хотят есть. Давайте скажем им, что они делают вещи, от которых в дрожь бросает — что изменится? Проблема не в них. Одни уедут, на их место приедут другие и сделают надувной кинотеатр на эспланаде. Дело не в плохих архитекторах, а в том, что у нас нет никого, кто видел бы общую картину — нет специального совета. А такие вопросы не решаются горожанами за один день, поэтому нам нужен городской гражданский совет. Мы, например, создали Союз содействия социального развития. Есть и другие активисты. Но я согласна, что позитивных примеров мало. А почему? Потому что они все тяжёлые, трудные и реализуются вопреки. Вот кто из вас готов изо дня в день 12 лет работать над тем, чтобы сохранять вокруг себя дом и двор? Это очень тяжело. Но всё же примеры существуют — и, более того, работают.

Денис Галицкий, общественный активист:

Вы все говорите словами Решетникова. Кондиционеры — это бич нашего города, здания из стекла и бетона рядом с особняками — тоже. То есть, я рад, что люди стали смотреть вокруг. Но что мешает нам любить то, что мы видим, весь этот винегрет? Мы его не любим, вот чём проблема. Мы говорим про визуальные образы, а нужно говорить про то, как мы в этом городе живём. А что мешает нам жить в этом винегрете? Визуальные образы ничего не значат. Город и архитектура — это не визуальное искусство, хотя в архитектуре есть и такой аспект. Дом должен быть в первую очередь удобным для жизни. Посмотрите на западный город тем взглядом, которым вы смотрите на Пермь, и вы поймёте, что большинство домов в нём стандартизированы. Почему сейчас любят строить музеи? Потому что из всего огромного объёма зданий это один из немногих оставшихся типов, при проектировании которого можно выпендриться. Давайте начнём любить то, что есть. Пример конструктивистского квартала в рабочем посёлке в этом смысле предельно хорош: «У меня есть свой квартал, и я сделаю его таким, каким я хочу».

Надежда Агишева, руководитель фонда «Новая коллекция», депутат ПГД:

Ты не можешь жить в городе, в котором тебе больно смотреть по сторонам. Ты выходишь на набережную погулять, а там на тебя эти чайники выпрыгивают с баранками. И тебе плохо. Можно, конечно, и это полюбить, но ты просто всё время оказываешься раздражён ощущением дискомфорта. При этом ты очень хорошо осознаёшь, как это устроено изнутри: шансов быстро поменять ситуацию у тебя нет. И это страшная ситуация, это состояние, из которого человеку хочется убежать, часто это состояние разрешается отъездом. При этом почти все законы, касающиеся градостроительной повестки, прекрасны. Законы действительно охраняют культурное наследие. Там всё хорошо написано. Просто они не исполняются. Значит, надо создать механизмы, которые обеспечивали бы исполнение хотя бы части этих норм. Рано или поздно мы выйдем из зоны правового нигилизма, признаемся себе, что механизмы есть, и начнём ими пользоваться. Но это сложный эволюционный путь.

Сергей Шамарин, архитектор:

Я когда-то на речке Иве я вместе с родственниками полоскал бельё зимой, оно сушилось на веревках и замерзало. Когда-то аэродром начинался на улице КИМ. И так далее. За годы произошло огромное количество перемен. Я люблю Пермь, Пермь существует 300 лет и будет жить дальше. Нам нужно нашим сообществом не друг друга обвинять, а работать совместно. Не забывая о том, что ситуация в сфере архитектуры сложилась благодаря 44-му Федеральному Закону , который ликвидировал необходимость участия архитекторов в любом проекте.

Дмитрий Москвин, модератор дискуссии, политолог, городской исследователь:

Мне в этой истории ощутимо не хватает карты интересантов. Сейчас у нас есть некая абстрактная власть, некая абстрактная общественность, но конфликт гораздо многограннее. Круг интересантов гораздо больше. У нас в истории со строительством храма в сквере Екатеринбурга эксперты насчитали до 18 интересантов, которые участвуют в этом, казалось бы, локальном конфликте. Когда ты понимаешь, с каким количеством людей и групп имеешь дело, становится ясно, что круглый стол как формат не работает, что любую легитимную процедуру любой из них может делегитимизировать. Ситуация сложная, и я думаю, что наша ответственность в том, чтобы вникнуть в эту многосубъектность ещё глубже, чтобы понять, как разрешить ситуацию. У нас в Екатеринбурге чёткого рецепта о том, как это сделать, до сих пор нет. У Перми, безусловно, свои сценарии, и её предстоит свой собственный поиск.