«Менты служивые и ленивые». Кто работал в советских трудовых лагерях
Сергей Ковалев, правозащитник
С середины 1950-х годов Сергей Ковалев начал активно занимать правозащитной деятельностью: выступал в защиту осужденных за антисоветскую пропаганду А. Синявского и Ю. Даниэля, входил в состав «Инициативной группы защиты прав человека в СССР», был одним из участников информационного бюллетеня советских правозащитников «Хроники текущих событий». В 1974 году был арестован по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде» и приговорен к 7 годам лишения свободы и 3 годам ссылки. Отбыл полный срок в колонии строгого режима «Пермь-36», Чистопольской тюрьме и в ссылке в Магаданской области.
В лагере менты делились на ленивых и служивых. Ленивые были лучше. Если такой увидел тебя в чужом отряде, куда тебе запрещено заходить, он смотрел на это сквозь пальцы. Однажды я попал в больничку на 35-й зоне, там работал сотрудник Бормотов. Сам он себя называл Бормонтов, мол, был Лермонтов, его скандинавского предка звали Лермонт, а моего звали — Бормонт. Бормотов тоже был из ленивых, менее опасных для зэков: никуда не торопился и, если видел, что никто из начальства за ним не следил, то и к лагерным не приставал. Окошко больнички выходило на прогулочный двор и я разговаривал с сидевшим там Ашотом Навасардяном через форточку. Бормотов никаких замечаний мне не делал. А потом в этой зоне сидел мой сын: вел себя вызывающе, без конца проводил голодовки. Его очень жестоко прессовали. Бормотов ему говорил: «Видел бы тебя отец, он бы тебе задницу надрал, ты зачем бунтуешь?» — но рапорта не писал. А служивый мент никогда не упустит возможности сделать замечание. Он обязательно стребует с тебя объяснительную и напишет рапорт.
Отношение ментов к тебе во многом зависело от того, какой на тебя заказ у руководства: зама по режиму и, главное, седьмого кабинета, где сидел человек из КГБ. Например, не положено выходить на крыльцо в тапочках, но многим это разрешалось: такого рода нарушения почти всегда проходили без скандалов и рапортов. А если тебе за каждое появление в тапочках на крыльце делали выговор, становилось понятно, что все не просто так, что на тебя есть заказ: прессовать. Не застегнул верхнюю пуговицу на своей рубахе жарким летним днем — даже в бараке пристанут: а почему не застегнута верхняя пуговица? Да это моя спальня, начальник, я тут сплю и живу!
Как-то я приехал в лагерь, когда он стал уже музеем, там работал охранником один из ленивых ментов — Иван Кукушкин. Он, кстати, тоже в свое время отмотал полтора-два года за драку. В музей приехали волонтеры из Германии и стали задавать Кукушкину вопросы: как же вы могли позволить себе нарушать закон, наказывая невиновных? «Я никогда закон не нарушал, — говорит он. — Майор Федоров мне говорил, мол, Кукушкин, написал рапорт на Ковалева? А он ничего не нарушал, отвечаю. Но если тебе начальство сказало написать рапорт — пиши. Я не нарушал закон, я исполнял приказ». Это уровень советского понимания закона в лагерях: закон — это приказ начальства.
Был период, когда многим из наших сидельцев показалось, что среди сотрудников лагеря есть порядочные люди, способные к человеческим поступкам. Сидельцы стали отправлять через них — мимо цензуры — всякие документы, вшитые в книги, бандеролями. Сотрудники брали за это деньги, но все равно потом быстро выяснилось, что это никакая не доброжелательность, а служебный долг. Ни один из документов по адресу не дошел, все они отправлялись в оперативную работу.
Сегодня музей, посвященный незаконным репрессиям советского времени, превращается в музей сотрудников ГУЛАГа. Честный рассказ о репрессиях честных людей теперь станет рассказом о честной службе честных милиционеров, которые обуздывают клеветников и преступников.
- Фото: Wulfstan
- Пермь-36
Михаил Мейлах, филолог, литературовед
До ареста Михаил Мейлах занимался изданием работ писателей группы ОБЭРИУ, сделал первые переводы произведений Даниила Хармса на другие языки. Навещал Иосифа Бродского в ссылке в Архангельской области. В 1983 году арестован по обвинению в распространении антисоветской литературы. Осужден на 7 лет лагерей, отправлен отбывать наказание в колонию строгого режима «Пермь-36», освобожден в 1987 году.
В лагерь для политзаключенных «Пермь-36» я попал в 1984 году, под самый занавес советской власти. Арестовали меня годом раньше, когда царем-батюшкой был старый кагебешник Андропов. Посадили меня достаточно случайно. Дело в том, что у меня была собрана обширная коллекция книг, изданных за границей, которые тогда считались антисоветскими. На полках стояли «антисоветский Мандельштам», «антисоветский Набоков», «антисоветский Бродский». Сотрудники КГБ случайно напали на этот «лакомый кусок антисоветчины», а больше всего они охотились за «Архипелагом ГУЛАГ» Солженицына, который сыграл колоссальную роль в разрушении советского мифа и в России, и на Западе, и был для них как красная тряпка для быка. И тем не менее, я думаю, что максимальный срок — 7 лет лагерей и 5 лет ссылки — мне дали не столько за книжки, сколько за мое поведение. Главная цель в такого рода арестах — сломать человека, заставить его раскаяться. А я не только не раскаялся, но еще и обвинил в вандализме суд, приговоривший книги к уничтожению.
Когда я оказался в «Перми-36», то увидел, что это, конечно, разительно отличалось от того, что было описано у Солженицына. ГУЛАГ заката советской власти совсем не похож на ГУЛАГ сталинской эпохи. Внешне менты, как мы их называли, вели себя с нами даже вежливо, обращались на «вы». Но при этом в лагере была своя система давления, которая подчинялась единственной цели — не физически уничтожить, хотя это тоже происходило, но сломать морально. Вся система политической зоны была основана на ее полном подчинении КГБ. Слежка была тотальная. Еще важный момент: в сталинских лагерях был широко распространен террор уголовников, мы же были от них отъединены. В сталинское время уголовники были орудием борьбы с политическими заключенными, а в наше — уголовников охраняли от влияния политических.
Состав лагеря был очень пестрым: наряду с настоящими диссидентами, были какие-то случайные мальчишки, которые звонили в американское посольство и просили помочь им эмигрировать, было несколько «стариков» — так называемых военных преступников, которые в военные годы были такими же юнцами. Был веселый армянский мальчик, который повесился, не выдержав бесконечно тянувшегося карцера. Был один очень симпатичный человек, который с течением времени, проведенного в ГУЛАГе, поверил, что его облучают какими-то лучами, которые вызывают у него сильнейшие головные боли. Был исключительно порядочный украинский — я бы сказал националист, но это не совсем так. Он всю свою жизнь боролся за национальные идеалы и был человеком совершенно несгибаемым, он не унижался до того, чтобы спорить с ментами. Он просто выполнял их требования по производственной норме и плевал на них с высокой колокольни. Были люди менее высокого полета, которые, напротив, как мы говорили, «мутили»: на очень мелком уровне сеяли, как могли, вражду и раздор. Просто когда на небольшом пространстве собирается 75 человек, то вступает в силу закон коммунальной кухни, и дальше все зависит исключительно от морального уровня людей.
Работники ГУЛАГа жили в жалкой деревушке по другую сторону забора с колючей проволокой. Вечером основная часть работников уходила ночевать в деревню, мы их отапливали. Я как раз работал в кочегарке, это работа тяжелая — разбить на улице смерзшийся уголь, привезти его в кочегарку, кидать в печи, чистить их, вывозить дымящийся шлак. Но я предпочитал физические усилия механической работе в цеху, где штамповали детали для утюгов. Однако большая часть тепла уходила к ментам, мы же оставались в бараках, где в сильные морозы было +6 градусов. Поэтому я выработал такую философию: когда холодно, все равно не натопишь, а когда тепло, нечего и топить. Среди тех, кто нас охранял, были и садисты, и ребята более добродушные — разные. Но все они были, по сути, людьми зомбированными. Они жили в состоянии паранойи, поскольку им было внушено, что они охраняют страну Советов от опаснейших врагов народа, у которых только одна цель — принести вред и разрушить могучее советское государство. Кстати, статья, по которой меня судили, звучала: «антисоветская агитация и пропаганда с целью подрыва советской власти», и я заявил суду: что же это за власть, которая может подорваться от каких-то книжек?
В соседней, также политической зоне «Перми-35», где я пробыл полгода после того, как чуть не умер от перитонита (там была «больничка»), — один из ментов создал музейчик во славу доблестных охранников. В нем собрана всякая чепуха: фуражки, телефонные аппараты, наградные грамоты — ничего особенного. Но когда несколько лет назад мы ездили туда с моим солагерником Иваном Ковалевым, сыном известного правозащитника Сергея Ковалева, мы там обнаружили записки, изъятые у одного из заключенных. Эти записи были предназначены для того, чтобы быть переданными на волю, чтобы люди могли что-то услышать, но они так и не покинули пределы лагеря. Этот музейчик и сейчас существует, а теперь и «Пермь-36», где был создан замечательный музей политических репрессий, забрало государство, которое объявило, что там сидели только фашисты и бендеровцы, и превращает его в музей, посвященный ментам.
Мне не представлялось нужным покидать страну ни до того, как я отсидел, ни после. Я привязан к России. Несмотря ни на что, мое место здесь. И даже когда меня пригласили преподавать во Франции (последние 15 лет я работаю в Страсбургском университете), я все равно половину времени провожу в России.
Оглядываясь на свой опыт в Перми-36, я понимаю, что могу только повторить слова моего старшего друга, который, отбыв срок, сказал, что если была бы возможность этого избежать, он никогда бы на такой опыт не согласился, но пройдя его, никогда бы от него не отказался.
Что касается сегодняшнего дня, то я думаю, что полное повторение истории невозможно. Однако сейчас мы, безусловно, проходим период реставрации, которую в сущности переживали все страны после революций, как, например, это было во Франции. К сожалению, мы не прошли такого периода после революции 1917 года, зато, если события 1991 года считать революцией, то у нас, безусловно, идет реставрация. Я не думаю, что снова возможен массовый террор, массовый ГУЛАГ, но, как мы могли только что еще раз убедиться, в отношении отдельных людей это происходит.
- Фото: Wulfstan
- Пермь-36
Лев Тимофеев, журналист, писатель, литературовед
Поводом для ареста Льва Тимофеева послужили его произведения «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», «Последняя надежда выжить. Размышления о советской действительности» и «Ловушка», которые свободно публиковались за рубежом, но на территории СССР выходили в самиздате. В 1985 году Тимофеева приговорили к 6 годам лагерей и 5 годам ссылки по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». Из Лефортово он был отправлен отбывать наказание в лагерь «Пермь-36», но в феврале 1987 года освобожден вместе с другими политзаключенными.
Мы, заключенные, не предполагали тогда, что нам придется побывать в музее, который будет открыт на месте нашего лагеря. Создание музея на месте лагеря для нас означало надежду, что страна начнет движение к нормальному человеческому обществу. Делали музей люди, которые прекрасно понимали весь кошмар коммунистического периода российской истории. Как и те, кто сидел в лагере, они тешили себя надеждой, что новая Россия может пойти иным путем. Прежде всего это замечательный Виктор Шмыров — герой и историческая личность в гражданском понимании.
То, что с музеем теперь сделали — это чрезвычайно значимое политическое событие. Оно означает, что те, кто сегодня определяет развитие России и ее общества, хотят по-своему понимать историю. И не хотят, чтобы люди знали о репрессиях и бесчеловечности коммунистического режима. Реформа музея — это желание оправдать самые кровавые преступления большевиков.
Закрытие музея «Пермь-36» не обещает России ничего хорошего в будущем. Предъявление преступлений прошлых времен не входит в планы руководителей общественной политики в России. Они хотят романтизировать те времена и оправдать их. Видимо с тем, чтобы повторить эти преступления в новых условиях. Иначе это понять невозможно.
Во всем мире понимают значение музея «Пермь-36», он внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. У нас же происходит наступление варварства. Я сейчас пишу работу о событиях XVI века: просто поразительно, насколько совпадают средневековые дикие явления с тем, что происходит сейчас в России… «Пермь-36» — это единственное и последнее материальное свидетельство о преступлениях советского времени. Закройте его — и больше ничего не останется. Так преступники скрывают свидетельства своих деяний.