Мой военный прадед
Выходит к доске паренёк, ученик средней школы, по имени Квинт Элиас, в форме военного. И рассказывает о своём прадеде, который защищал Родину в Великой Отечественной войне. Аж мурашки по коже, ребят. Слушаю и замираю, боюсь не заплакать.
– Какой толстый сборник, – качает головой Лариса Владимировна Лапардина, учитель и участник жюри Двенадцатого межмуниципального фестиваля творческих проектов «Держава», действующий при поддержке Омской епархии Русской Православной Церкви (Московский патриархат), Департамента Образования Администрации г. Омска, а также общественной организации «Российский комитет защиты мира». – Такая работа проделана огромная, это надо было архивы поднять, выбрать письма и сделать выдержки. Тяжёлый труд, в прямом и переносном смысле, Виктор!
Лариса Владимировна взвешивает красиво оформленный доклад Квинта Элиаса в руках и восхищается.
– У меня тоже мурашки, Виктор, – признаётся она, переглядываясь с остальными участниками жюри.
Холодные окопы, боль, переживания, кровь… Штурм Рейхстага. Сколько вынес дорогой старик, военный прадед (сейчас об этом пишу – слёзы наворачиваются на глаза, вспоминаю рассказ и эмоции паренька).
Исследовательская часть проекта в норме и повествование Квинта, задевает за живое. Тема-то военная – сколько с ней связано, всего не передаешь никаким образом: ни фильмами, ни книгами. Остаётся только общаться с живыми фронтовиками, беречь их, навещать, не забывать!
– Мельниченко Фёдор Иванович – мой прадед, дедушка – родной, – рассказывает Квинт. – Давно ушедший навсегда. Человек, который подарил жизнь не только мне, но и многим тем, кто по планам гитлеровской клики, не должен был родиться на территориях к западу от Урала. Он родился в деревне Квашнино, Колосовского района Омской области, 3 ноября 1921 года. Семье Деда принадлежал самый большой и красивый дом: не дом, а усадьба – недавнее наследие дореволюционного помещичьего строя со своей мельницей, пекарней, большой конюшней. Трудиться в таком большом хозяйстве приходилось много с восхода солнца и до позднего вечера.
Рассказ Квинта Элиаса, пожалуй, самый долгий из всех выступающих, читавших свои доклады, заставляет снова и снова переосмысливать события и ценности. А сейчас бы молодёжь задумалась о том, где и почему оставили жизни прадеды. Чего дальше будет стоить Великая Отечественная война, не отпечатываясь в памяти потомков. Верно, что отечественные и современные режиссёры не забывают военную тему, показывая героев. Жаль, что в интернете обыкновенные группы с приколами и хохмами мешают заслуги прадедов с вымышленным «экшном» «Человека-паука» или «Бетмена». Администраторы этих групп показывают в одном изображении выдуманного персонажа, у которого вырастают из рук орудия и тут же приводят ветерана с множеством орденов на груди, «репост» просят за героя из комиксов, а «лайк» за ветерана.
Работу Квинта Элиаса привожу целиком. Читайте, дорогие. Наберитесь терпения.
Война забрала на фронт всех четверых сыновей, вернуться живым суждено было только Фёдору. Высокий, крепкий, по-сибирски стойкий и мужественный он сполна испытал страшные уроки суровых военных лет…
Призвался на действительную военную службу 18 июля 1941 года, 07 ноября того же года принял присягу при 611 стрелковом полку. За годы ВОВ воевал в разведке и артиллерии, закончил войну в звании старшего сержанта и должности командира расчета 120 мм миномета.
Я БЫ О МНОГОМ ДЕДА РАССПРОСИЛ…
К сожалению, нашему разговору не суждено было даже состояться, а сколько бы Дед смог мне рассказать... Дед помнил все. Память его сохранила и звания, и имена, и фамилии, и даже отчества друзей и сослуживцев, с кем ему довелось воевать бок обок в рядах 611 стрелкового полка 88 стрелковой дивизии. С кем освобождал Европу и брал Берлин в составе 250 стрелкового полка прославленной 83 гвардейской стрелковой дивизии.
Когда пришло понимание, что такое Война?
Еще на подходе к фронту наша маршевая колонна попала под бомбежку. Помню команду “Воздух!” и страх. Было очень страшно умереть вот так, еще не успев ничего сделать. Нас было порядка 700 человек призывников. После бомбежки стало меньше. Прямо передо мной на дереве висели человеческие внутренности. На улице было морозно, и от них шел пар. Мы смотрели на это все и приходило понимание того ужаса, который предстоит пережить. После этого дал себе слово, что обязательно убью хотя бы одного фашиста, прежде чем ЭТО произойдет со мной. Обязательно, сначала я убью ЕГО. За то, что это ОН пришел на нашу землю, за то, что убивает, грабит, насилует. А потом уже и умирать будет не так страшно. Хотя конечно все оказалось не так. Страх не прошел, он был рядом всю войну. Но мы научились жить с ним, подавлять его.
Как прошло боевое крещение?
Плохо прошло. Сразу после того, как мы влились в полк, нас послали в атаку. Ни артподготовки, ни танков, ничего! Только винтовки и несколько пулеметов. Но мы же сибиряки! Поэтому по приказу все встали и пошли в атаку. Мы бежим, стреляем, а с той стороны ни единого выстрела в ответ. Так почти добежали до линии немецких окопов. Я уже видел их лица. С той стороны нас встречали солдаты СС. Как оказалось, они просто подпустили нас метров на 50-100 и только потом открыли огонь со всех стволов. Пулеметы с флангов, автоматы и винтовки с фронта. Мы залегли и начали пятиться назад. Огонь был настолько плотным, что из той атаки до своей линии окопов доползло всего несколько человек. Мне тоже повезло.
В боях страшно было?
Нередко в литературе о войне встречается этакое бравирование опасностью, когда, по воле автора, его герой стесняется даже подумать о том, что он, как все, смертен и что его могут убить. Ему все нипочем, он не боится смерти и обязательно «презирает» ее. Читаешь такую книгу и думаешь: так писать о войне может только человек, сам не испытавший, почем фунт лиха.
На фронте во всякие переплеты попадали. Говорю как солдат: страшно было. А был ли шанс выжить? Признаюсь, если и был, то редко. Большего каждый из нас не имел. Да какие там шансы, если тебя расстреливают с расстояния ста метров из всех видов оружия. Или, скажем, ползет на тебя, изрыгая огонь, вражеский танк. Инстинкт, нутром чуешь, прижимает тебя к земле, когда перебегаешь от рубежа к рубежу. Какие уж тут «шансы» и «презрение» к смерти. И кочка-то с гулькин нос, а как хочется подольше укрыть за ней голову. Только чувство долга движет тебя на врага. Нет, только вперед! Справа и слева от тебя бегут такие же, как ты, безусые ребята. Ты слышишь их прерывистое дыхание, чувствуешь в строю их плечи. Они верят тебе и не меньше тебя хотят жить…
А вот помню, бой стих, находимся в траншее. Расслабились, кто курит, кто из фляжки пьёт, кто гимнастёрку вытряхивает, кто-то оружие проверяет. Один наш боец Иван, светленький такой, ростом под два метра лежал на краю траншеи и осматривался вокруг. Сказал, что фрицев нигде не видно, можно вылезать. Ему говорят: «Не дури, сиди здесь». Но он сказал: «Да что вы трусите, нет там никого». Вылез из траншеи и встал в полный рост. Ему кричат: «Падай на землю, падай!». А он, хоть бы что – стоит себе ухмыляется. В ту же секунду просвистела пуля, и он упал головой вниз в траншею. Это был выстрел снайпера прямо в лоб. Этот случай послужил уроком для всех…
Что было потом?
Потом было пополнение, и полк опять бросили в атаку на те же позиции и с тем же результатом. Не знаю, кто и зачем это делал, наверно вредитель какой-то или предатель. Мне опять повезло, и я в тех событиях уже личного участия не принимал. Сразу после первого боя из числа выживших было отобрано несколько человек на пополнение стрелкового отделения, на фронте такое часто бывало. Часть разбита, от всего полка осталось в живых человек 15 и воевать дальше часть не может. Поэтому приехал какой-то полковник и отобрал нужное количество бойцов себе в пополнение. Мы этого тогда конечно не знали. Для нас все это выглядело несколько по-другому. Нас построили перед каким-то офицером, и он нам сообщил, что нужны добровольцы для важного задания. Попросил выйти из строя тех, у кого есть высшее образование. Все стоят. Потом он попросил выйти добровольцев с 10ю классами образования. Опять стоим. В третий раз он предложил выйти тем, у кого есть 8 классов, ну я и шагнул вперед. Кто тут проверит, что у меня только 5 лет сельской школы?! Вместе со мной вышли еще пара человек, после чего офицер удовлетворенно сказал, что важное задание будет заключаться в освоении 82мм. миномёта и дальнейшей службы под его началом. Фактически это был счастливый билет в жизнь. Как только это дошло до всех – из строя вышло еще несколько человек со словами, что у них тоже есть 10лет школы и высшее образование. Но полковник сказал, как отрезал: “Мне трусы в артиллерии не нужны!”
Как сложилась служба в артиллерии?
В составе минометной роты я и воевал до конца войны. Дошел с ней до Берлина, правда к тому времени я был уже командиром расчета и одним из самых старослужащих во всем полку.
Какими были бытовые условия на фронте?
Под Ржевом нам было очень тяжело. Бои шли с переменным успехом, наши тылы немцы регулярно бомбили и нормальное снабжение отсутствовало. Бывало, что не ели горячего по несколько дней. Спасал деревенский жизненный опыт. Однажды мы стояли по соседству с заброшенным картофельным полем, которое из-за боевых действий убрать по осени не успели. Была уже ранняя весна, снег еще лежал. Я попробовал подкопать, и выкопал несколько клубней мороженой картошки. Сейчас такую есть даже никто и не решится. Сварить или пожарить ее нельзя – при размораживании она сразу превращается в студенистую вонючую массу. Но если ее перетереть прямо мороженой, то из нее, как из теста можно налепить и пожарить на костре картофельные лепешки. Есть можно. Что я и проделал прямо на месте. Пока жарил, мимо проезжали верхом командир полка и нач.штаба. Спросили, чем разговляюсь. Я их угостил. После этого весь свободный личный состав полка был поставлен на уборочные работы и мы от этого поля кормились лепешками несколько дней, за что я получил устную благодарность.
Что касается бытовых условий, то их тогда просто не было. Мы, конечно, старались приспосабливаться, как могли. Но места, где мы стояли, были болотистые, и когда началось потепление, в окопах и землянках всегда стояла вода. Самое интересное, что при этом почти никто не болел. Я за всю войну ни разу не обращался к доктору из-за простуды или гриппа. Надо отметить, что на протяжении всей войны в полку велась борьба за гигиену личного состава. К нам периодически приезжали специальные помывочные отделения, где мы могли искупаться с горячей водой и прожарить форму от паразитов.
Были ли дезертиры и уклонисты?
Были, конечно. Все люди разные и у каждого свой порог чувствительности. Кто-то не выдерживал и ломался, кто-то трусил. Самый тяжелый эпизод, который меня потряс, произошел там же под Ржевом. Надо сказать, что бои были очень страшные. Немцы были еще очень сильны, а у нас ощущалась нехватка во всем, особенно в артиллерии и технике. Поэтому воевали с большими потерями. Не все были морально к этому готовы. Однажды мы с командиром роты заметили, что один солдат из средней Азии украдкой пробирается к лесу. Подумали, что перебежчик и тайно последовали за ним. Солдат углубился в лес, положил правую руку на пенек и сначала отрубил ее сам себе топором, а потом еще и обухом раздробил культю. Мы кинулись к нему, но уже не успели помешать. Кровища хлещет, первым делом перевязку ему делать, а он на колени упал и левой рукой нам какой-то конверт протягивает. На фронте за самострелы и членовредительство расстрел был, и по правде говоря, мы обязаны были его сдать особистам. Даже умолчание считалось соучастием и каралось по законам военного времени. Но этот не молодой уже человек взмолился не выдавать его. Накануне он получил от жены письмо, что из семи детей от голода уже умерло двое и остальные тоже голодают и если он не вернется, то скорее всего не застанет их в живых. От безысходности и горя он решился на такой страшный поступок, который, кроме того, совсем не гарантировал ему успеха, если можно так выразиться в данном случае. Посовещавшись с ротным, мы решили взять грех на душу и дали показания, что якобы видели, как бойцу оторвало руку разрывом шального снаряда.
Дезертиров с той стороны поначалу было мало. Под Ржевом против нас стояли элитные части СС из “настоящих арийцев” и сдавались они в плен крайне неохотно… да и мы СС не жаловали и живыми их старались не брать. Но со временем пришлось повоевать и против обычных частей Вермахта, и против румын, и против венгров и прочих европейцев. Однажды молодой боец, который должен был стоять в охранении, прибежал в расположение роты с криком: “Мемец идет!”. Все переполошились, кинулись к окопам. Оказалось, что с той стороны идет к нам сдаваться румынский солдат. Весело так идет. В руках винтовка, к которой прицеплена белая тряпка, сам на губной гармошке играет. На подходе к нам начал кричать что-то вроде: “Моя сдавайся, Сибирь, арбайтен, хлеб кушать”. Посмеялись. Румына сдали кому положено, а молодому долго еще кричали в след: “Эй, как там Мемец поживает?!”.
Каково впечатление о немецкой технике?
Очень хорошая! Даже не представляю, как мы выстояли в 41-42м годах. Нашу-то довоенную технику они пожгли еще в приграничных сражениях, и когда я призвался, у нас уже ничего не было, а новую технику заводы только-только начинали выпускать после переноса их на Урал. Поэтому первое время нам было очень тяжело. Да и потом, у немцев были отличные танки - Тигры и Пантеры, которые брало не каждое наше орудие. Уже в Польше был такой эпизод. В полосе наступления нашей дивизии был какой-то водоем, и пройти его можно было только по дамбе. Фашисты же с той стороны дамбы вкопали в землю Пантеру, и вся их оборона строилась вокруг этой огневой точки. Наши танкисты на Т-34 попытались на скорости пройти дамбу, но Пантера расстреляла их, как в тире. Наш ответный огонь не был эффективен, так как тяжелая артиллерия отстала от наступающих войск, а из имеющихся орудий ни одно не брало лоб Пантеры с такого расстояния. Наступление пришлось остановить почти на сутки, ждали, пока из резерва фронта пришлют тяжелый танк Иосиф Сталин. Поутру он пошел вперед. Немцы успели сделать по нему несколько безуспешных выстрелов, а ИС просто вышел на дамбу, прицелился и с первого же выстрела поджег вражеский танк.
Доводилось ли видеть в деле знаменитый танк КВ-2?
С этим танком мне довелось встретиться уже под Курском. В 1943 году это было страшное оружие… для советских артиллеристов! Слабое к тому времени бронирование, огромный размер и медленный ход, делали этот танк легкой мишенью для немцев. Поэтому в дневных боях эти танки не участвовали. Их использовали, как самоходную гаубичную установку, благо 152мм. орудие позволяло. Танк просто подходил в темноте к переднему краю нашей обороны и делал несколько выстрелов по заранее намеченным целям, после чего отползал в безопасное место. Беда в том, что выстрел из такого орудия освещал в ночи большую полосу, демаскируя наши позиции. Пехоте еще ничего, а вот артиллеристам и нам, минометчикам, доставалось. Представьте себе, мы полночи оборудуем огневые позиции для своих расчетов: нужно выкопать и основные позиции, и запасные, а после одного выстрела КВ-2 приходится менять дислокацию и начинать все заново. Поэтому очень скоро мы начали заранее встречать наших танкистов и отгонять их подальше от себя, благо по характерному звуку танка КВ-2 его можно было засечь еще на подходе.
А как на счет Катюш?
Довелось увидеть и Катюши, конечно же. Очень сильное оружие. Но мне больше нравились Ванюши. Это такие крупнокалиберные реактивные снаряды, которые запускались прямо с земли. Каждый снаряд был установлен на собственной деревянной раме, поджигался бикфордов шнур и снаряд уходил в сторону противника с характерным шипением, за что и получил свое название. По силе воздействия он превосходил Катюшу, но песню о нем не спели, в кино не показывали, вот он и забылся со временем.
О первой награде
Наша дивизия находилась в третьем эшелоне обороны на северном фасе дуги. Готовились мы основательно. Выкопали сотни тонн грунта, оборудуя свои позиции. Мы, бойцы, каждый день были в ожидании, когда же начнутся боевые действия. Дело предстояло серьезное. Как известно, сражение на Курской дуге началось с контрартиллерийской подготовки, которая была начата нашей артиллерией за полчаса, до начала немецкого наступления. Потом историки писали, что это была глупость со стороны Жукова и, дескать, мы просто расстреляли несколько эшелонов боеприпасов впустую. Ответственно заявляю, что это ложь! Уже в ходе нашего наступления, проходя те места, с которых начиналась Курская битва, я лично видел горы трупов фашистской пехоты и разбитую технику в местах сосредоточения и на нейтральной полосе. У фашистов даже не хватило ни времени, ни ресурсов, чтобы похоронить этих людей. Контрартиллерийская подготовка нанесла настолько ошеломительный удар по изготовившемуся к броску зверю, что немцы были вынуждены перенести начало на несколько часов вперед, чтобы успеть подтянуть резервы и бросить их в атаку. Бойцы первого эшелона рассказывали, что немцы шли в атаку прямо из теплушек, которые подгонялись по железной дороге к переднему краю. Все это внесло свой вклад в разгром гитлеровцев под Курском. Тем не менее, наступление немцев было очень сильным и враг почти дошел до нашего эшелона обороны. А сразу после того, как фашисты были измотаны и выдохлись, мы перешли в наше контрнаступление и погнали его на запад. Там в районе Понырей, 11 августа в бою у деревни Валдыш я получил первую медаль “За боевые заслуги”. Надо сказать, что бои были очень ожесточенными, иной раз в день мы проходили менее 2х км, буквально вгрызаясь во вражескую оборону.
Уже после войны я прочитал в газете, что, дескать, вся эта Курская дуга была сплошной авантюрой Гитлера и Сталина, что ни немцам не стоило наступать меньшими силами, ни русским так ожесточенно обороняться и поливать кровью каждый квадратный метр. Якобы можно было победить малой кровью. Наверно журналист написал это от безграмотности. Потому что уже в те годы, мы, бойцы Красной Армии знали, почему и за что мы воюем. И я мог бы рассказать тому журналисту, что 22го июня 1941 года на нас напали не только немцы! Делить шкуру русского медведя шли добровольцы со всей Европы. Против нас воевали и немцы, и французы, и испанцы, и румыны, и венгры, и итальянцы, и поляки, и финны, и голландцы и прочие, и прочие. Однако после разгрома под Москвой и Сталинградом, желающих повоевать за Третий Рейх резко поубавилось. И Гитлеру очень была нужна крупная победа на Восточном фронте, даты переломить тенденцию “убегания” его союзников с поля боя, а так же привлечь к борьбе против нас Турцию и Японию. Вот именно это и было ставкой в той битве, именно этого мы не допустили и продолжили разгром гитлеровской Германии.
Дивизия участвовала в Брянской наступательной операции?
на Брянском направлении противник превосходил нас по численности больше чем в два раза, а по танкам — больше чем в 10 раз. На направлении главного удара превосходство было еще более значительным.
Тогда фашисты 9-й германской армии капитально закрепились на позициях восточнее Брянска. Вокруг Бежицы и вдоль ее рек Десны и Болвы тянулись сплошные траншеи с пулеметными гнездами, противотанковыми и противопехотными минами. Основную задачу по освобождению Бежицы выполняла наша стрелковая дивизия. Ее расположение было таким, что все три наших стрелковых полка были вдоль левого берега Болвы со стороны Крыловки и Самары-Радицы. Это был трудный, болотистый участок — не укрыться, не окопаться.
Еще на подступах к Бежице наша дивизия понесла большие потери и нуждалась в подкреплении. В ночь с 11 на 12 сентября 248-й стрелковый полк подошел к Болве и пытался с ходу форсировать ее, но немцы открыли по нему огонь со всех видов оружия, а затем, опасаясь штурма, наши бросились врукопашную. Она была жестокой и недолгой, 15–20 минут. Но с того берега никто из наших не возвратился. Погиб весь третий батальон вместе с его командиром-капитаном Егоровым, а их было 70 человек.
В рукопашную ходить пришлось?
Рукопашный бой у нас считался одним из элементов общевойскового боя и считался почти обыденным делом. Мы ходили в рукопашную не раз, и не два. А вот у немцев это было чем-то выдающимся, у них даже выжившим в рукопашной давали специальные отличительные значки. Один раз довелось схватиться с очень здоровым фашистом, мы обхватили друг друга руками, и каждый старался зарезать противника. Я даже думал, что это все! Немец оседлал меня сверху, и я ничего не мог сделать. К счастью выручили сослуживцы.
88-я дивизия освобождала Западную Украину. Что запомнилось?
Наша дивизия прошла всю Украину, от Шостки до Львова. Где-то на западной Украине довелось встретиться с бандеровцами. Это врезалось в память. Дело было в середине лета. Мы только-только освободили очередной хутор и встали на постой у зажиточного крестьянина. Он был само радушие, накрыл на стол, самогон поставил, черешней угощал. Особенно черешня запомнилась, крупная, сладкая такая. Легли спать, я в карауле. Вдруг вижу, хозяин наш куда-то пробирается. Осторожно разбудил командира и следом. Крались недалеко, прямо за хутором хозяин юркнул в овраг, достал карманный фонарик и начала светить в сторону немцев. Ну, тут мы его и повязали. Подняли роту по тревоге и организовали засаду у того оврага. Долго ждать не пришлось, с той стороны пришли немецкие разведчики. Живыми остались только те, кто сдался в плен. Оказалось, что наш хозяин с сыновьями прислуживал фашистам во время оккупации, а отходя они оставили его для совершения диверсий в нашем тылу. Убивать мы его не стали, хотя и чесались руки, а просто сдали в особый отдел дивизии.
Что было после Украины?
После Украины освобождали Польшу. За форсирование Вислы я был награжден польской медалью. Поляки того времени были нам искренне рады. После гитлеровской оккупации встречали нас хлебом солью.
Что называли вторым фронтом?
Вторым фронтом мы называли американскую тушенку. Другой помощи от союзников я не видел. Военная техника, которую они нам поставляли, была зачастую дрянного качества. Наши танкисты крепко ругали их танки. Говорили, что в американских танках было все для жизни – даже полочки под зубные щетки… вот только воевать на них было невозможно. Когда нам было реально трудно, союзники ограничивали свое участие только тем, что продавали нам то, что самим было не нужно. А фронт второй открыли в Европе только тогда, когда мы уже переломили хребет фашистам.
Доводилось ли ходить за линию фронта?
Бывало и такое. Поскольку я служил в полку с начала 1941 года, а надо сказать, таких к концу войны оставалось немного, то я успел попробовать себя в разных качествах. При минометной роте была своя разведка – это люди, которые намечали цели, выбирали позиции для расчетов, выявляли опасные направления и т.д. Эта работа проходила на самом переднем крае, а иногда и на нейтральной полосе. Со временем случилось несколько раз попасть и за линию фронта. Ребята у нас были лихие. Один парень был из Узбекской ССР родом, мы его звали Живорезом, за то, что он часовых своей финкой снимал просто ювелирно. И вот как-то раз, на западной Украине нам повезло взять штабного офицера. Командир разведки был человек опытный, когда мы тихонько вошли в хату, он первым делом из-под подушки герра офицера пистолет достал, а потом уже разбудил его. Фриц, увидев нас, кинулся шарить в поисках пистолета, а того уже нет. Сопротивлялся, гад, но мы его быстро успокоили и доставили этого ценного языка вместе с его планшетом к нашим. Пистолет тот командир мне подарил, и я его привез с войны в качестве трофея.
Когда получил первое ранение?
Форсирование Днепра забыть не смогу никогда. Казалось, что вот-вот мы займём плацдарм на том берегу, но немцы снова и снова предпринимали атаки и нас отбрасывали назад. Так было несколько раз. Мы неимоверными усилиями, теряя бойцов, почти доплывали до берега, даже высаживались, но… Нас непрерывно бомбили с воздуха и обстреливали с того берега из тяжелых орудий и миномётов. Вокруг всё смешалось, непонятно было – где земля и где небо!
Пулемёты поливали берег, реку, в которой кипело месиво из людей - все они кричали одни и те же слова: «Мама! Боженька! Боже! Помогите!»... А пулеметы секли и секли, поливали смертельными струйками.
Хватаясь друг за друга, раненые и те, кого еще не зацепили пули, вязанками шли под воду, река бурлила, пенилась красными бурунами..Убитых было настолько много, что нам трудно было проплыть между трупами наших бойцов. В эти моменты мои внутренние чувства, казалось, обострились..Я видел всё так, как будто передо мной прокрутили будущие кадры. И в следующие секунды случилось именно то, что мне подсказывало моё глубинное сознание. Здесь меня ранило…
Осколок мины вошел сзади в бедро. В госпитале его не стали удалять, так как не знали, куда он продвинулся дальше. Рентгеновских аппаратов в госпиталях тогда не было. Рана на ноге зажила, и меня снова направили на фронт, но уже в другой полк.
С сентября 1943 воевал в 250-м стрелковом полку 83-й гвардейской стрелковой дивизии.
Через год контузило меня. Во время артобстрела наших позиций рядом со мной разорвался фугас. В результате сильно контузило и засыпало землей. Так бы, наверное, и погиб там или бы в плен попал, если бы не товарищ, мой земляк. Когда он увидел, что меня нигде нет, пошел искать меня и нашел-таки! Откопал и вытащил. Я тогда второй раз родился! Отправили в госпиталь.
Какой бой вспоминается особенно часто?
Минская наступательная операция…Предстояло вести бой с 46 танками и крупными силами пехоты противника.
Воины батальона уж не те, что были в первые годы войны. Давно канула в лету танковая боязнь. Пехоту уже танками не испугаешь, стрелковые подразделения подготовлены вести с ними бой. Все командиры и солдаты подразделений знают, что выигрывает бой тот, кто умело подготовил свои позиции и смело наносит удары по атакующему противнику.
В скором времени разведка доложила, что, возвращаясь с задания, натолкнулась на замаскированный фашистский танк, подобрались к нему и забросали гранатами и бутылками с зажигательной смесью.
День наступал медленно, солнце закрыли, низко ползущие, темные осенние тучи. В какую сторону вокруг ни посмотри, нигде не замечается никакого движения, все спокойно и стоит безмолвная тревожащая душу тишина. Местность ровная, далеко просматривается кругом. Справа, в семистах- восьмистах метрах, видна богатая усадьба с множеством надворных построек. (Впоследствии мы узнали, что это было поместье Геринга.) За усадьбой начинался большой лес, идущий на северо-запад. Ближе к нам, немного западнее двести-триста метров, хуторок, жилой дом с пристройками, здесь окопалась наша четвертая стрелковая рота. Прямо на запад, пятьсот-шестьсот метров, начало окраины населенного пункта Гросс Варнигкен, прямая улица на запад, по обе стороны улицы стоят беленькие домики с пристройками. На юго-запад в трехстах метрах два домика с сараями, там окопалась шестая рота. Слева, южнее пятьсот-шестьсот метров, еще хуторок, там фашисты. Далее на восток восемьсот метров, также хуторок.
Гитлеровцы медлили, наверное, выясняли, какие силы прорвались ночью и в каких фольварках заняли оборону. Вдруг словно разломилось небо, земля закачалась, низкие осенние темные тучи соединились с землей, пылью закрыло горизонт, стало темно. Поднялся такой грохот, шум, что расслышать в двух метрах друг друга не было возможности. По занятым позициям батальона и всей площади, которую занимали подразделения, гитлеровцы вели огонь, из всех видов оружия, всеуничтожающий мощнейший артиллерийско-минометный и пулеметный. Обстрел длился более десяти минут. Фашисты считали, что все живое в хуторках уничтожено.
Из леса, который находился на северо-западе за усадьбой, вышло десять танков, четыре тигра двинулись на фольварк, занятый четвертой ротой, шесть устремились на нас, на позиции пятой роты и КП батальона. Стреляя на ходу из пушек и пулеметов, танки приближались к позициям, за танками, не отрываясь ни на шаг, трусцой бежали гитлеровцы.
Наши артиллерийские расчёты посылали снаряд за снарядом, хотя и с дальнего расстояния, но наносили ощутимый урон противнику. Когда танки приблизились к позициям на 150-200 метров, наши воины открыли огонь из всех видов оружия, прижали атакующих гитлеровцев к земле и не давали приблизиться к танкам, идущим на позиции 5-й роты.
Из своих минометов мы вели непрерывный огонь, накрывая танки и идущую за ними пехоту врага. Своим заградительным огнем отрезали противника от танков и вынуждали к бегству.
За первой волной, через небольшой промежуток времени, из леса хлынула вторая волна танков и новая атака гитлеровцев, снова ожесточенное сражение и опять пылают танки врага.
После неудавшихся первых массированных атак на все позиции батальона гитлеровцы изменили свою тактику. Они начали чередовать атаки одну за другой: то на четвертую роту, то на пятую или шестую. Фашисты напрягали все силы, стремясь во что бы то ни стало сломить наше сопротивление. Порой казалось всё, сомнут. Но стойкость наших солдат сломать гитлеровцам не удалось. Враг вынужден в очередной раз, неся большие потери в живой силе и технике, откатываться.
Уже далеко перевалило за вторую половину дня, отбито несколько атак, а противник все наседает и наседает, бросая свежие силы, а наши подразделения с каждой атакой все таяли и таяли. В подвальном помещении уже лежало много раненых, в том числе и смертельно раненый командир 5-й роты лейтенант Шевцов.
С наступлением темноты к позициям подошла поддерживающая самоходная артиллерия, и мы начали теснить противника. Лишь поздно ночью зацепились за дома на окраине населенного пункта Гросс Варнингкена и вынудили противника отойти вглубь своей территории.
В этот день, 07 июля 1944 года, многие солдаты и офицеры нашего батальона пали смертью храбрых, многие были ранены, но не покинули своих позиций на поле брани.
Главная суть боя этого дня, что гитлеровская группировка, прибывшая из Кенигсберга, была разгромлена воинами нашего стрелкового батальона на подступах, где она должна была развернуться и вести плановый бой. Этим самым была предотвращена гибель тысяч Советских воинов.
В том бою было уничтожено более трехсот солдат и офицеров противника, взято в плен пятьдесят фашистов, подбито более двадцати тигров и пантер.
Через год уже штормовали крепость Кёнигсберга?
– В ночь с 5 на 6 апреля мы провели разведку боем. Встретили сильное сопротивление, были, конечно, потери. Еще погода была паршивая: моросил мелкий и холодный дождь. Немцы отступили и заняли первую очередь обороны, там у них был бункер. Наши подошли к нему в 4 часа, на рассвете, подложили взрывчатку и подорвали стену. Выкурили мы оттуда 20 человек. А в 9 утра началась артиллерийская подготовка. Заговорили орудия и мы прижались к земле.Мы охотились за «кукушками» – отдельными солдатами или группами солдат с радиостанциями, которые передавали информацию о передвижении и сосредоточении наших войск. Таких «кукушек» я ловил дважды: это были группы по три человека. Прятались они в полях, в подвалах на хуторах, в ямах. А над головами нашими постоянно летали самолеты Ил-2, немцы называли их «Черная смерть».
…На стенах Рейхстага расписался огнём!
…Перед наступлением комсорг батальона лейтенант Виктор Бутенко сказал нам:
— До Берлина 70 километров. Пусть каждый из вас будет достоин высокой чести — добить врага в его логове!
Светало. От холодной земли тянуло сыростью, сводило тело. Но мы лежали неподвижно, поглубже зарывшись в землю. За¬мерли пулеметчики, затаились подразделения пехоты. Позади, укрывшись в камышах, выстроились орудия, гвардейские минометы «катюши». И вот земля задрожала от залпов нашей артиллерии. Еще висели над полем облака пыли и дыма, а в серое небо уже врезалась красная ракета — сигнал к атаке.
— Комсомольцы, за мной! — негромко крикнул Бутенко, но его услышали все. С припасенными заранее широкими досками и бревнами мы кинулись в воду, поплыли к другому берегу под вражеским ураганным огнем. Те, кто успел переправиться первым, окопались и прикрывали огнем плывущих. Гитлеровцы бросились в контратаку. Мы видели, как наш комсорг Виктор Бутенко, окруженный со всех сторон, яростно отбивался от врагов. Раненый в правую руку, он кидал гранаты левой. Вражеский осколок попал ему в грудь. На помощь Виктору спешили бойцы, но тут же падали, подкошенные огнем. Бутенко, подобрав их гранаты, продолжал отбиваться, пока не погиб, не дожив считанных дней до победы.
Первые русские слова, которые мы прочитали по ту сторону Одера, были такие: «Берлин недалеко — даешь Берлин!» Безвестный солдат написал их черной краской на уцелевшей стене полуразрушенного здания, стоявшего около самой переправы. Большая черная стрела указывала на запад. Где-то там, за грядой невысоких холмов, в туманной апрельской дымке находилось последнее убежище фашистского зверя.
Берлин недалеко! Тогда, в конце апреля, когда судьба Берлина была предрешена, из имперской канцелярии один за другим летели приказы немецким частям: оборонять до последнего солдата занимаемые рубежи. И фашисты защищались с яростью обреченных.
И вот, наконец, мы на улицах Берлина. Кровопролитные бои за каждый квартал, каждый дом, каждый этаж. Мы шли не через город, а сквозь него, проламывая стены зданий. Достигли берегов Шпрее, протекающей через Берлин. Твердым орешком оказалась для нас Шпрее. И ночью раз за разом пытались форсировать ее, но безуспешно. Противник огрызался всеми огневыми средствами. Каждый дом на берегу был превращен в крепость, среди них узлом сопротивления стало здание министерства внутренних дел— «дом Гиммлера». В одну из ночей огромной силы взрыв потряс воздух. В небо взлетел огненный столб, в реку посыпались камни, куски металла, какие-то обломки. Это наши минеры подорвали железобетонный мост, на котором фашисты сосредоточили военную технику. Короткими перебежками мы стекались к разрушенному мосту и на подручных средствах переправлялись через реку.
Фашисты открыли шквальный огонь из «дома Гиммлера». И тут мы услышали лязг гусениц. Это наши танкисты, форсировав Шпрее, спешили на помощь пехоте. Через наши головы летели огненные стрелы «катюш». Прямой наводкой били наши орудия всех калибров. Казалось, на том берегу не осталось ничего живого. Но не тут-то было: фашисты стреляли ото-всюду фаустпатронами, забрасыва