«Я был сыном полка». Лев Лещенко вспоминает об отце и послевоенной жизни

В 85‑ю годовщину начала Великой Отечественной войны народный артист России Лев Лещенко, родившийся 1 февраля 1942-го, вспомнил о великом поколении победителей и своём военном детстве.

«4 года в окопах без света, тепла, любви»

Ольга Шаблинская, aif.ru: Лев Валерьянович, продолжите, пожалуйста, фразу: 22 июня для меня...

Лев Лещенко: ... Это прежде всего память о моём отце, который прошёл две войны (Валериан Андре­евич Лещенко (1904–2004) участвовал в Советско-финляндской и Великой Отечественной. Награждён многими орденами и медалями. – Ред.). А ещё память о тех людях, которые жили по соседству со мной в Сокольниках. После войны они пришли с фронта в орденах и медалях. И ещё два-три года все ходили в военной форме, потому что не было другой одежды. Прошло несколько лет, пока они приоделись. Но военная форма – это был ещё и элемент гордости. Общаясь с этими людьми, все испытывали к ним огромное уважение. В обществе им, воинам, которые преодолели всё и вернулись домой победителями, буквально поклонялись.

– Отец, его друзья рассказывали вам о военных буднях?

– Знаете, я много раз ловил себя на одной мысли – и её, кстати, подтверждают рассказы моих друзей, у которых отцы и деды тоже воевали... Нам всё было интересно, мы расспрашивали: как вы наступали, как сражались? Но они никогда о войне не рассказывали. Почему? В своё время это объяснил Виктор Астафьев, тоже участник Великой Отечественной: «А что рассказывать? Всё, что было, это четыре года в окопах без света, без тепла, без любви».Понимаете, война – страшная история. И нет в ней радости. Поэтому отец мой никогда и не вспоминал о том, что прошёл. Папа служил в конвойных войсках заместителем начальника штаба полка особого назначения: они возили на передовую оборудование, продукты, солдат. Он мотался туда-сюда, не зная сна и отдыха. А когда изредка с фронта приезжал, давал мне поиграть с портупеей от своего оружия. Это была моя любимая игрушка. Мама рано умерла – мне было год и восемь месяцев. Поэтому папины сослуживцы старались окружить заботой. Я выучил наизусть гимн Советского Союза и пел его, вставая на стул.

«C утра старшина забирал меня в часть»

– Помню, как вы рассказывали, что о маме остались «фантомные воспоминания»: «В чашке плавают чаинки, и мама говорит: «Маленькая чаинка – это весточка. А вот большая – это папино письмо с фронта». Но если вам не было и двух лет, когда мать умерла, а отец на фронте, кто же за вами тогда присматривал?

– Я был сыном полка. Пока на подмогу не приехала моя бабушка по материнской линии из Рязани, я находился под присмотром своей старшей сестры, которой самой было шесть лет, и соседей. А папин адъютант, старшина Богородского полка Андрей Фисенко, с утра забирал меня в часть, и весь день я проводил среди солдат: ходил в столовую, в кино вместе с ними, когда фильмы показывали. Рядом с нашими двухэтажными бараками, в которых жили военнослужащие, был серый большой дом, где находились булочная и магазинчик небольшой. Так вот я в 4 года мотал туда с карточками хлебными. Но это был финал войны и уже первый год мира.

– Как считаете, какими чертами обладало поколение вашего отца и его сослуживцев, победивших в войне?

– Это было удивительное поколение. Между ними не было зависти и злобы. Только тепло и взаимопонимание.

Например, я мог прийти из школы, когда дома не было моей второй мамы – папа потом второй раз женился. И соседка могла меня по­звать, накормить: «Иди, ты проголодался, налью супа». А в празд­ничные дни выносились всякие яства на улицу. У нас был стол, где играли в домино. Вот он накрывался, все соседи приносили снедь – кто-то спиртное, кто-то поесть. И праздновали всем двором. У нас было 4 двухэтажных дома рядом с Мелькомбинатом имени Цюрупы – самым большим в Москве, который снабжал, наверное, весь город (Мелькомбинат № 1 им. Цюрупы – одно из старейших московских предприятий, сейчас – «Мельничный комбинат в Сокольниках». – Ред.). В общем, дружеская обстановка была. Моральный фактор имел огромное значение. Какое-то особенное внимание было по отношению друг к другу, доброта. После страданий, которые наш народ пережил, людям хотелось быть добрее, счастливее, хотелось больше теплоты и любви настоящей.

Естественно, влюблялись. Помню, после войны фронтовики – ребята же молодые с войны приходили, по 25, по 30 лет – ходили с девушками по аллеям парка «Сокольники». Особенно романтично было, когда первые проталины появлялись. В парке собиралась вся послевоенная молодёжь. Помню «ракушку», где играл духовой оркестр. Очень мило... Я ничего не придумываю, это всё у меня запечатлела память, как киноплёнка.

– Вы как-то сказали: «Никогда не угадаешь, какая судьба будет у песни». Когда вы записывали «День Победы», понимали, что это произведение станет одним из символов подвига нашего народа?

– Безусловно, я сразу понимал, что «День Победы» – это великая песня. Я сейчас мало даю концертов, но не было такого, чтобы я не спел «День Победы» на городских праздниках, посвящённых годовщине Великой Отечественной.

– Ваши воспоминания о детстве – как доброе кино. Неужели не запомнились никакие минусы?

– Было много и хулиганства, конечно. Своего рода приправа к той послевоенной жизни. Особенно это касалось детей и молодёжи, которые сами выживали, сами крутились. Было много обездоленных, потому что многие потеряли своих родителей. Это всё тоже присут­ствовало в послевоенной действительности. Но в целом настрой был позитивный. Никто никому не завидовал, потому что все жили абсолютно одинаково, в коммуналках.

Голода, может быть, не было, но быт у всех достаточно скромный был. Поэтому люди старались поддержать друг друга. Я, например, не помню, чтобы кто-то скандалил в нашей коммуналке из-за каких-то бытовых вещей... Случались, наверное, какие-то нюансы и экс­цессы, но в основном царила удивительная атмосфера.