Мое веснушчатое детство-6
Босоногое счастливое детство девчонки Редьки, казалось бы, война не задела. Но она была рядом - жестокая, непонятная. С нее не возвращались близкие люди и страдали соседки, которых девочка любила. Продолжаем публиковать воспоминания ковровской писательницы Маргариты Лосевской. Интересно будет тем, кто интересуется историей одного края.
Продолжение. Начало опубликовано в рубрике "Ковров в лицах" 25, 26, 28 и 31 июля, 1 августа.
Болото, страсти-мордасти, пастухи
В летний зной мы купаемся на болоте. Это небольшой прудик на задворках в конце села, за домами Олонцевых и Малышевых. Один берег его весь в кочках, зарос осокой, камышом. Другой – открытый, пологий. Здесь мы сбрасываем свои платьишки, прыгаем в воду. Первое мгновенье она кажется холодной, а потом, – как парное молоко. Самое глубокое место – нам по шейку. Вода кишит головастиками, пиявками, жуками, лягушками. По поверхности воды, как по тверди, прыгают длинноногие крупные комары, белокрылые юркие мушки. На воду опускаются голубые, зелёные перламутровые стрекозы. Мы называем их «коромысла». По берегу прыгают лягушки и противные зелёные бородавчатые жабы. Выпучив глаза, открыв рот и развесив зоб, они застывают, смотрят на нас, потом прыгают в воду или скрываются в камышах.
Мы загребаем в ладони головастиков. Это чёрные круглые шарики с извивающимся, похожим на запятую, хвостиком. Посмотрев на них, бросаем в воду. Будущие маленькие лягушки снова в своей стихии. Солнышко жарко печёт наши головы. Мы договариваемся «топить баню». Взявшись за руки, образуем круг и бьём по воде сцепленными руками как можно сильнее. Вокруг вздымаются столбы водяных фонтанов, которые обрушиваются на наши головы. Мы визжим и колотим по воде ещё сильнее. Устав «топить баню», вылезаем из воды и сидим на травке или ложимся головой на бережок, а тело погружаем в воду, и так лежим, болтаем о том, о сём. Вылезая из воды, обнаруживаем присосавшихся к телу жирных чёрных пиявок. Мы не боимся их. Просто снимаем и бросаем в воду. Обмываем те места на теле, где выступила кровь. На болоте торчим почти до вечера.
Через Малышев прогон выходим на сельскую улицу, заходим на пруд-поганец посмотреть, что там делается. На мокрых зыбких мостках бабы стирают бельё, колотят его деревянными вальками. Мальчишки купают коней, сидя по пояс голыми на их спинах. Вокруг пруда ходят гуси и щиплют траву-спорыш. Вся сельская улица, за исключением песчаной плотины и пыльной дороги, покрыта, как ковром, этой стелющейся зелёной травкой. Нет никаких диких зарослей, свалок, развалин, прорех между домами. Домики стоят дружно, плотными цепочками на всех порядках села. Уютно, чисто, благостно.
Я прихожу домой. На ступеньках нашего крыльца сидят бабушка и тётя Дуня. Дожидаются, когда пригонят стадо. Вокруг ходят куры жёлтые, рябые, коричневые, мохноногие, хохлатые. Среди них – два петуха с гребнями, как алые короны. У одного – высокий гребень кокетливо свисает набок, как будто он в берете, сдвинутом на одно ухо. У другого – гребень низкий, широкий, с зубчиками в несколько рядов, махровый, как роза. Их выгнутые серпом пышные хвосты переливаются золотыми, зелёными, красно-коричневыми тонами. Но вот они устроили бой. Победил петух тёти Дуни, тот, что с гребнем, как роза. А наш постыдно бежал и спрятался на дворе. Бабушка говорит:
- Придётся нарушать нашего петуха. Больно робок. Твой завсегда забивает.
- А мой – злой, как собака. Надоел дьявол. Корм даю курам, а он меня в ногу с разбегу долбает. Давеча палкой его огрела. Еле оклемался. Теперича выхожу кормить в валенках. Хошь, тоже нарушай.
Посмотрев на меня, взлохмаченную, с грязными подтёками на лице, с ногами в чёрной болотной жиже и дорожной пыли, бабушка посылает на пруд, вручая большое ведро:
- Налей, скоко донесёшь. Умоешься на сон грядущий, а то чумазая, как анчутка, страсть глядеть.
Приношу воду и обмываюсь здесь же, у крыльца. Вода очень холодная, обжигает разгорячённую зноем кожу. Вскоре приходят ощущения бодрости, радости. Я усаживаюсь на ступеньки рядом с бабушкой. Нежусь в лучах клонящегося к горизонту солнца. Райское блаженство разливается по телу, наполняет душу. Любуюсь луговой бегонией, растущей у крыльца. Соцветия её цветов-чашечек горят на солнце голубыми лампадками, привлекая пчёл, бабочек, шмелей. Бабушка говорит:
- Умаялась, бедная, набегалась. Посиди маненько, отдохни. Щас пригонят коровку, я её подою, налью тебе парного молочка. Вот токо хлебушка нету.
Я не собираюсь никуда идти, ожидая продолжения беседы бабушки и тёти Дуни. Тётя Дуня начинает:
- Слышь, Стеша, вчерась я ходила на Шишкино по грибы и встрела у гамазеи Польку Данилову. Она сказывала, что бабка Домна навела порчу на соседскую, Марьину, корову. Вызывали ветеринара Посыпкина. Он сказал: «Велика хвороба. Как бы не пала корова-то». Марья ревёт. Чем детей кормить будет. У ей их пятеро.
- Ну, Дуняшка, можа, и не Домна тута, а просто приболела корова-то.
- Нет, Стеша, люди-то знают, Полька сказывала. Зинка Малыгина гуляла с парнем. В 12 часов ночи шла мимо Шигановой бани. А на пороге-то сидит Домна, голая, тощая да горбатая. Волосья седыя распущены, меж имя – горб. Скоблит она ступни большим ножом да чтой-то шепчет, да чтой-то швырят в сторону Марьина двора. А утром и заболела у Марьи корова.
- Можа, просто припозднилас Домна с мытьём-то.- Защищает бабушка Домну, дабы не судить.
- Ну, што ты! Про Домну-то и преже знали. Не помнишь, рази, как она овец у Жирновых уморила? Поссорилас ноне с Агафьей, а назавтрево у ей овцы заболели и пали.
- Про ето я слыхала. И то правда, нонче век настал такой смутный. Бывают страсти всякия и чудеса. – Сдаётся бабушка. – Вон я, молодая была, с работы как-то шла, с фабрики. Август стоял. Вёдро было. Вдруг потемнело всё. Сзади, слышу, будто тройка скачет да колокольцы звенят. Оборотилась, а никого нету. А колокольцы совсем рядом и лошади явственно цокают и возница гикает. А никого не видать. Вдруг вихрь великий, чёрный до неба взвился. Кусты полегли. Дерева приклонились долу. Меня наземь толкнуло. Лежу ничком и слышу: тройка мимо скачет и ветром меня обдаёт. Подняла голову, смотрю на дорогу. Столп огненный промчался и всё стихло. Ну, рази ето не чудеса? И кака сила их насылает?
- Чай не от Господа оне.- Замечает тётя Дуня.
Наступила тишина. Все были под впечатлением рассказа. Тётя Дуня прервала молчание:
- Стеша, дай взаймы пять поленец. Надо картох сварить. Мои-то ленятся дров наколоть. Колька по вечёркам шляетца, а Володька с плотниками обретаетца.
- Бери, скоко хошь. Витька, чай, наколет.
Её надежды на Витю часто не сбываются. У него в 17 лет – иные интересы. Нередко бабушке приходится самой колоть дрова. Лёня в это время уже строил Волго-Донской канал.
В конце села, со стороны Шишкина, появляется стадо коров. Слышны резкие окрики пастуха и щёлканье его длинного кнута. Стадо приближается. Впереди – огромный, рыже-коричневый колхозный бык Ромка с металлическим кольцом в носу. Изо рта падает пена. Глаза – в красных прожилках. Вид свирепый. Когда он проявляет интерес к прохожим или смещается в сторону домов, пастух кричит на него и щёлкает страшным бичом. Ромка слушается и занимает своё место впереди стада, посредине. От стада отделяется наша красная корова Зорька. Бабушка осматривает её: в порядке ли, нет ли где ранки. Гладит, приговаривая: «Матушка, кормилица наша». Она обмывает вымя корове и доит её у ворот двора. Молочные струи мелодично звенят о дно подойника: «Дзинь, дзинь, дзинь».
На следующей неделе – бабушкина очередь кормить пастухов. Она вздыхает, переживает, хлопочет, придумывает, как-бы не оплошать перед пастухами. Надо приготовить обед не менее, чем из семи блюд, выставить самогонку, брагу, сделать так, чтобы было не хуже, а лучше, чем у соседей. Вся наша семья сидит на картошке и молоке, а пастухам – яйца, творог, жбанник, кисель, окрошку, пироги с грибами и ещё и ещё что-то. И вот наступил ответственный день. Пастух и подпасок сидят за столом очень довольные бабушкиным обедом. После долгого сиденья красные, распаренные, медлительные встают с лавки, засовывают в карманы остатки пирогов, приговаривая: «Енто в луга на завтрево сгодится. Ну, благодарствуем тебе. Как завсегда, скусно, сытно». Пастух берёт из угла свой кнут с бичом, намотанным на кнутовище, снимает с гвоздя замызганный брезентовый плащ, сворачивает, перекидывает через руку. Спина его рубашки тёмная от пота. Подпасок тоже сильно «взопрел». Пот струится ручейками по их лоснящимся лицам. Бабушка обращается к пастуху:
- Уш, я прошу тебя, Кузьма, ты сбереги кормилицу-то мою, присматривай за ей.
- А то, как же? Смотрим. Не сумлевайся, Степанида Ивановна. Ну, прощевай!
Отведя свой черёд кормления, бабушка вздыхает с облегчением:
- Ну, теперича ко мне не скоро!
Как-то во время посиделок на крылечке я спросила:
- Бабушка, а что такое Шишкино?
- Ето лес за гамазеей, хде ране была деревня Шишкино. Сказывают, што при царе ей владел помещик. Он проиграл деревню в карты Муромскому помещику. И Шишкино ето с домами, мужиками, бабами, детьми, со скотом и скарбом перевезли в Навлянку Муромского уезду. А за гамазеей нонче – пустой лес, который зовётся Шишкино. Сказывают, што дом Паршина Василия – ето устоявшая, перестроенная часть помещичьего дома. Дом был большой, длинный с террасками, столбами белыми.
Валентина Жирнова
В середине противоположного порядка жила та самая Агафья Жирнова, у которой бабка Домна уморила овец. Агафья – тоже бабушкина подруга и родственница. Её муж и свёкор были шафёрами на свадьбе моих бабушки и дедушки. Дочь Агафьи, двадцатилетняя Валентина, работала в годы войны казначеем в сельсовете. Время было трудное, зарплата ничтожная. У Валентины обносилась юбка и разлезлись чёсанки. Она копила на новые, но немного не дотягивала. Решила позаимствовать из кассы до получки 45 рублей. Через два дня нагрянула неожиданная ревизия. По поводу недостачи возбудили уголовное дело. Казначея судили в сельском клубе судьи из города. Определили 8 лет лишения свободы. Отбывала срок в женской колонии. Один её ребёнок, мальчик, умер в неволе, где и был зачат. Со вторым, девочкой, Валентина вернулась в село. Правая щека её была изуродована шрамом. Осколком стекла её полоснула рецидивистка-воровка из ревности к конвоиру.
Дядя Митя Малышев
В любое время года, в любую, даже самую собачью, погоду на сельской улице появляется высокий, худой старик с длинной тощей бородой. Круглые очки – в металлической оправе. Фетровая шляпа неопределённого цвета с вислыми полями служит ему головным убором и зонтом одновременно. В руках – сучковатая отполированная палка с выгнутой ручкой. На плече – большая сумка. Это почтальон дядя Митя Малышев, отец моей подруги Фаи Малышевой. Он обходит не только Осипово, но и другие окрестные деревни.
Дом Малышевых – в конце нашего порядка, у пруда-поганца, добротный, большой, на высоком фундаменте. (Стоит и поныне.) У дяди Мити – 12 детей. Шесть из них от первой, рано умершей жены и ещё шесть – от второй, Анны. Фая – самая младшая в семье. Мать её умело ведёт домашнее хозяйство, содержит семью, дом в чистоте и порядке. Каждый из детей имеет строго-определённые обязанности и неукоснительно их выполняет. Тётя Анна одинаково добра, ласкова как с родными, так и неродными детьми. Все 12 детей находят в доме тёплый привет, любовь, заботу, в том числе и повзрослевшие дети от первого брака дяди Мити. Всем хватает места в доме, все летят сюда на огонёк.
Бабушка и тётя Дуня, истопив печки, сидят на нашем крыльце. Приблизившись к дому, почтальон их приветствует:
- Доброго вам здоровьица! – Он слегка кланяется, приподнимает шляпу.
- Здрастуй, Митрий Ваныч! Опять в поход собрался? Штой-то долгонько ты нам писем не приносишь. – Ответствуют соседушки.
- Тебе, Стефанида Ивановна, - письмецо от сынка твоего Александра с Сахалина, из города Холмска. – Он вручает обрадованной бабушке конверт. – А тебе, Дуняшка, всё отписали. – Говорит дядя Митя и идёт по селу дальше.
В марте 1942-го года муж тёти Дуни, дядя Вася, был призван на фронт. В апреле этого же года погиб в бою. Тётя Дуня получила «похоронку». В 34 года осталась вдовой с двумя сыновьями-подростками. Был дядя Вася высоким, русоволосым, голубоглазым балагуром и песенником. Работал в колхозе на конном дворе конюхом. Невесту, Авдотью, присмотрел себе в деревне Рагзино, белолицую, синеокую, с тяжёлыми чёрными косами, словно сошедшую с полотна художника.
Бабушка как-то вспоминала:
- И хороша же ты была, Дуняшка, когда тебя в подвенечном платье привезли из Рагзина! В церкви шепталис: «Невеста – красавица», да и Василий был недурён.
- Да, - вздыхала в ответ тётя Дуня, - а теперича што с нами сталос…
Поникшая тётя Дуня загрустила. Бабушка вертит в руках конверт, рассматривая его и так и сяк. Что в нём? Какие вести? Но никто из нас троих не умеет читать.
- Вот Лидка из леса придёт, прочитает. – Успокоилась бабушка.
Вскоре пришла Лида. Из письма мы узнали, что Шура жив, здоров, собирается в отпуск к нам, в Осипово.
Маргарита Лосевская. Продолжение следует. В материале использованы иллюстративные фото.