Мое веснушчатое детство-3
Читая бесхитростные строки воспоминаний о жизни в послереволюционную разруху, а затем и в годы военных лихолетий, не перестаешь удивляться бытовой скромности и сердечной щедрости людей того времени. Как жили красиво и радостно! Нам, избалованным сегодня бытовым комфортом, деньгами и изобилием на магазинных полках, о таких радостях, как картошка с хамсой или деревенский пресняк, можно лишь мечтать...
Продолжение. Начало опубликовано на сайте в проекте "Ковров в лицах" 25 и 26 июля.
Блины, птички
На масленицу бабушка печёт ржаные блины на льняном масле. Пшеничной муки нет. Кружевные, в частых дырочках, смугло-румяные, душистые, одинаковые по размеру, с ровными краями. Она укладывает их на большую плоскую тарелку высокой стопкой-горкой и ставит на стол. Здесь же – глиняная маслёнка с льняным маслом. Блины свёртываем трубочкой и окунаем в масло. Они быстро исчезают. Нам надоела картошка, а блины – такая вкуснятина! Бабушка выпекает и подаёт блинные горки несколько раз. Сама садится за стол, когда уже все насытились. С тех пор я никогда не видела и не ела таких вкусных, красивых, душистых блинов.
Ближе к весне, когда появляются проталинки, снег становится влажным и плачут сосульки, мы лепим снеговиков и строим крепости. В это время бабушка выпекает из теста 40 одинаковых маленьких птичек с глазками-изюминками, клювиками, с хвостиками, на которых кончиком ножа выдавлены бороздки, изображающие оперение. В одной из птичек она запекает медную монетку. Кому она достанется, тому выпадет счастье. Счастье выпадало и мне, позеленевшее, с привкусом меди, горькое.
Подавая на стол птичек в большом блюде, бабушка говорит:
- Помяните душеньки сорока Севастийских мучеников, загубленных в Севастийском озере.
- А как их загубили? Спрашиваю я
- Утопили.
- А кто их утопил?
- Те, хто супротив Боженьки.
Витя говорит:
- Нашей Редьке всё надо знать, она, как профессор кислых щей.
- Любопытной Варваре нос на базаре оторвали.- Подхватывает Катя и деланно строго смотрит на меня.
- Да у неё носик-то не ухватишь и не оторвёшь, курносенький да маленький, как пуговка. – Заступается за меня Лида и ободряюще улыбается.
- А где это озеро Севасийское? – Спрашиваю я.
- Далёко.- Отвечает бабушка.
- А ты откуда знаешь, что их утопили? – Допытываюсь я.
- Дык, я смолоду в церкву ходила. Батюшка на проповеди сказывал. Токмо, оне не Севасийския, а Севастийския. Вот я эдак-то при отце Иване Малинине, последнем нашем батюшке, сказала, он к нам хаживал по праздникам, с дедушкой Василием любил посидеть, побеседовать, а он и направил меня: «Не Севасийские, говорит, а Севастийские. Город тама – Севастия и озеро при ём – Севастийское». С етих-то пор я и помню, как мученики прозываютца, и вы не забывайте. А отец Иван Малинин тоже мучеником сделался. В 30-е года выслали его куды-то на Север с матушкой и сынами их, малыми робятами. Сельсовет распродал всё имение его и дом. Церкву нашу закрыли. Колокола церковные сбросили, увезли. Из икон пожарище устроили. Страсти Господни! Вот и крест покосился на колокольне. Скоро упадёт. Ну как тута не перед концом света?! Токмо вы, робятишки, на улице про ето не болтайте, а знать, знайте.
Бабушка и дедушка
Бабушка – маленькая, худенькая, русоволосая, голубоглазая, в движениях быстрая, ловкая, энергичная. Поддерживает в доме чистоту и порядок. Обихаживает скотину, обрабатывает огород, работает в колхозе. В летнюю пору успевает сходить в лес за грибами, ягодами. В праздники может накрыть стол на 20-30 человек, принять гостей с пирогами. Ловко и быстро выпекает целую гору пирогов. Читать и писать не умеет. В молодости работала ткачихой на текстильной фабрике купца Масальского, которая и поныне стоит в посёлке Достижение. Вспоминает, что зарплату тогда выдавали золотыми рублями. Её учили расписываться. Но премудрость эту она не одолела. В ведомостях на зарплату проставляла крестики. От природы деликатная, она никогда не произносит грубых, бранных слов. К людям относится уважительно. Всегда готова придти на помощь, поделиться последним. Односельчане называют её Стефанидой Ивановной, а родня и подруги – Стешей. В семье нет ни злобы, ни раздора. Живут в мире и согласии. Единственное бранное выражение бабушки: «Тьфу! Притка бы тебя взяла»! Произносит она это беззлобно, даже добродушно, в порыве досады на себя.
Она хочет кому то из дочерей поручить работу, но в спешке путает имена:
- Валька, Нюрка, Катька! Тьфу! Притка бы тебя взяла! Лидка, вымой нонче пол в колидоре.
Слово «притка» рождает во мне образ чего-то серого, хмурого, лохматого. Но я до сих пор не могу простить себе, что не спросила у бабушки, кто такая эта притка.
Когда Катя и Лида приходят с вечёрки и начинают кого-то обсуждать или осуждать, бабушка говорит:
- Не судите, да не судимы будете.
Они замолкают. Правда, иногда сама бабушка немного изменяет своему принципу не осуждать. Если кто-то из дочерей проявляет медлительность в порученной работе, она говорит:
- Ну, что ты такая неяглая?! Пошустрей надо, пошустрей!
Я помню, что неяглой звали и корову, неспособную принести телёнка. В остальном бабушка щадила окружающих, была доброй, жалостливой, чуткой.
Дедушка, Василий Васильевич Пикарычев, родился в 1878 году в Осипове. Родительский дом его стоял около чистого пруда, где позднее были сельсовет, первый бревенчатый клуб и начальная школа. На рубеже 19-20 го веков молодой Василий служил в царских войсках на территории Польши. Там у него была семья, жена-полька и двое детей. Закончил он службу фельдфебелем. С семьёй расстался, уехав на Родину. Жена не смогла следовать за ним.
Бабушка, Стефанида Ивановна, родилась в 1886 году. Её девичья фамилия – Кабина.
Венчание их состоялось в Осиповской церкви 22 октября 1906 года. Жениху было 27 лет, невесте – 19. Шаферами на свадьбе были братья жениха, Иван и Фёдор, их дядя, Жирнов Михаил Титыч с сыном, Сергеем Михайловичем. Последний в 30-40-е годы работал председателем Осиповского сельсовета.
Дедушкины предки по нисходящей линии именовались Казаковыми. Вероятно, родоначальник фамилии служил в казачьих войсках. Позднее в переписях они значились Пекарычевыми. Можно предположить, что кто-то в роду был пекарем. Затем фамилия трансформировалась: вместо буквы «е» в первом слоге появилась буква «и». Стали писать «Пикарычевы», как слышалось в произношении.
Бабушкина фамилия, Кабина, происходит от слова «каб», означающего шест, столб для привязи лошадей. Значит, родоначальник фамилии держал лошадей, возможно, был татарином. Это объяснение я нашла в толковом словаре фамилий.
У Василия Васильевича и Стефаниды Ивановны родилось 9 детей: двое первых умерли в младенчестве, затем - Александр 1908 года рождения, Валентина 1910-го, Анна (моя мама) 15-го, Екатерина 1921-го, Алексей 1925-го, Вячеслав 1928-го, Лидия 1930-го года рождения.
Долгое время у меня хранился портрет деда в период его военной службы. Бравый брюнет с правильными чертами лица. Надо лбом – валик густых чёрных волос. Короткие бакенбарды, усы – щёточкой. Эполеты, портупея.
Папанька (Воспоминания моей мамы)
Отца мы любили и звали папанька. Он был добрым, ласковым. Маму мы тоже любили, но звали мама. Иногда по выходным дням родители брали меня с собой в город. Шагая с ними, я забегала вперёд, оборачивалась, рассматривала их. Папанька – красивый, высокий, статный. Волосы чёрные, с синеватым оттенком, слегка волнистые, аккуратно подстрижены. Мама – беленькая, курносая, маленькая, не заметная. У обоих – добрые улыбчивые лица. Они любили быть вместе. С ними было тепло и весело.
Папанька работал в Ковровских железнодорожных мастерских. Ремонтировал паровозные котлы. Вставал в три часа утра и шёл на работу пешком. Пригородные поезда тогда не ходили. С собой он брал травяной кошель с обедом. Это сумка, сплетённая из сухой травы, обшитая по углам для прочности льняной тканью. В дни получки он покупал нам гостинцы и складывал в кошель: связки вяленой рыбы-тараньки, бубликов, баранок; кульки розовых пряников с маком, леденцов «ландрин» или «монпасье». На подходе к селу, зная, что мы будем его встречать, он доставал из сумки гостинцы, развешивал связки баранок и рыбы на груди, а кульки сладостей засовывал в карманы. Мы целой ватагой встречали папаньку в начале села. Повисали на нём, обрывая со связок всё, что на них было, доставали кульки с пряниками, леденцами из карманов. Здесь же принимались уплетать, что досталось. Дружно, радостно, окружив папаньку, шли по селу к дому.
Маме он приносил кулёк чернослива к чаю. Вручая ей гостинец, говорил:
- Мать, я тебе чёрных тараканов принёс.
Мама улыбалась, собирала ужин на стол, ставила самовар. Пила чай с черносливом, приговаривая:
- Какие твои тараканы чистые, мягкие, душистые да сладкие. Вот угодил!
Себе с получки папанька покупал «шкалик» или «мерзавчик». Это - стограммовый пузырёк водки. После ужина мы, дети, вместе с папанькой усаживались на полу. Он захватывал всех в свои объятия и мы распевали его любимые песни:
- Бывало, спашешь пашенку, лошадок уберёшь
И сам тропой знакомою в заветный дом пойдёшь.
Придёшь, там дожидается красотка у крыльца,
Глаза полузакрыты, с улыбкой на устах.
Другая песня о возвращении солдата со службы домой. Она начиналась словами:
«Ехали солдаты со службы домой,
На плечах – погоны, на грудях – кресты».
Дальше о том, как солдата встречают его родители и жена. Мать говорит сыну, что жена его сыночка родила. Солдат выхватывает из ножен саблю со словами «Детям я прощаю, жене – никогда»! отрубает ей голову. Я не могла понять, за что же солдат оказался таким жестоким в ответ на радостную весть о рождении сыночка. Спросила старшую сестру Валю. Она растолковала:
- Солдат не был дома много лет, а сыночек родился недавно от полюбовника жены. Вот за измену солдат с ней и расправился.
Мы, старшие дети, Шура, Валя, я знали слова папанькиных песен. У нас были хорошие голоса. Хор получался дружный.
В самую тяжелую пору 20-х годов, когда многие ходили по миру побираться, мы жили впроголодь, но милостыню не просили. И тогда отец возвращался с работы с гостинцами. Мы ждали его, как праздник, и встречали на подходе к селу, за церковью. Уходя, он брал себе на обед кусок чёрного хлеба, картошку в мундирах или пресняк. Часть своего обеда сберегал для нас. Встретив папаньку, мы обыскивали кошель. К большой радости находили там общий гостинец: ломтик чёрствого хлеба или часть пресняка. Папанька говорил: «Это вам, ребятишки, бабушка лесная прислала». Разделив гостинец на совсем маленькие кусочки, мы съедали его с удовольствием. Он казался нам вкусным, потому что от лесной бабушки!
Отец был добрым и любимым нами, но главной в семье была мама. Однажды мы не встретили отца за церковью. Прибежали домой, пожаловались, что папаньки нет, и не знаем, где его найти. А между тем, уже наступили сумерки. Мама сказала: «Идите в Канабьево, к Кокину дяде Ивану. Отец там». Мы знали, что дядя Иван – друг нашего папаньки. Я и сестра Валя пошли в деревню Канабьево. Пока мы шли, совсем стемнело. Издалека заметили костёр на усадьбе Кокиных. Приблизившись, увидели у огня папаньку и дядю Ивана. Они беседовали, сидя на травке на берегу пруда, в котором дядя Иван разводил карасей. Перед ними на газете стояли наполненные стаканы. Воздух был густо пропитан заманчивым запахом жареной рыбы. Мы стали звать папаньку домой. Дядя Иван спросил: «Это что, Василий, ты до сих пор дома не был»? Отец виновато сознался: «Да, я прямо к тебе. Подумал, если зайду домой, то жена к тебе не пустит». Не дождавшись, когда будут готовы караси, отец встал и пошёл с нами. Мы с Валей радовались, что нашли папаньку и ведём его домой. Дорогой папанька пел свои любимые песни. Мы с Валей ему подпевали.
Пришли домой. Мама стала упрекать отца, а он миролюбиво говорил: «Полно, мать, не ругайся. Жизнь-то какая хорошая! Вот вырастим детей, и мы с тобой доживём до ста лет». Но дожил он только до 64-х.
В 1942-м году папанька заболел, что-то, вроде астмы. В августе болезнь обострилась. Он слёг. 4 сентября мама пропарила отца в большой бочке с отваром сенной трухи. Ему полегчало. На следующий день он поднялся с постели, надел чистую рубаху, тёплую поддёвку, бодро ходил по избе. Из деревни Игумново на велосипеде приехал Митя Буланов, муж сестры Вали. Привёз нам огурцов на засолку. У них был большой урожай. Папанька и Митя посидели за столом, душевно поговорили, выпили чаю, выкурили по «козьей ножке» с папанькиным табаком- самосадом. Он его засевал, выращивал, сушил на чердаке. Мама напомнила:
- Василий, врач запретил тебе курить.
Отец ответил: «Не беспокойся, мать, мы только по одной за компанию с Митей, больше не будем». Он обратился к Мите: «Мы вас ждём на праздник 8-го числа. Приезжайте всей семьёй часам к 12-ти, без вас не начнём. Не забудь гармонь». Митя ответил: «Собираемся, приедем, гармошку возьму. А ты, папанька, будь здоров, крепись, не болей». «Да, вот видишь, я – молодцом, мать вылечила», похвалился отец. Они обнялись. Митя уехал.
Вечером папаньке стало плохо. После приступа сильного удушья он скончался за три дня до престольного праздника в честь Святых Адриана и Наталии, который любил и ждал. На руках мамы осталось трое детей – подростков: Лёня, Витя, Лида. Двадцатилетняя Катя работала на заводе в Коврове. У меня было двое детей, и я не работала. Как прокормиться? Как выжить?
При жизни папаньки в добрые годы держали овец, поросят, корову. Было время, выращивали ещё и тёлку. Свои молоко, яйца, мясо. На зиму его засаливали в бочках. Солили огурцы, грибы. Рубили капусту в большом деревянном корыте двумя тяпками сразу. Припасы держали в деревянных кадках в погребе на усадьбе. Жили небогато, но все были одеты, обуты, накормлены.
По праздникам, на Пасху, Троицу, Рождество в доме собиралось больше 20-ти человек. Приезжали и приходили гости. На все праздники из Коврова к нам любила приезжать папанькина сестра тётя Саша Шаронова с детьми. Став взрослой, её дочь Зина работала в 50-60-е годы заведующей производством единственного в городе ресторана, расположенного в начале улицы Абельмана, недалеко от вокзала. В это время я работала в магазине «Спорттовары» и с сотрудниками магазина ходила обедать в ресторан. Нас хорошо обслуживали.
Ожидая гостей, мама выпекала очень много пирогов. Делала это ловко, быстро. Пироги у неё получались пышные, румяные, вкусные. Она вынимала из сундука хранящиеся там вещи, обволакивала его нутро чистой марлей и складывала туда пироги до самого верха. Целый воз пирогов! Хватало всем. Гостям ещё и с собой давала. В застолье с обоих концов стола играли гармони и мощным многоголосым хором пели старинные русские песни: «Живёт моя отрада в высоком терему», «Коробейники», «Окрасился месяц багрянцем», «Очаровательные глазки», «Среди долины ровные», «Однозвучно звенит колокольчик» и другие, в том числе – любимые папанькины.
После смерти кормильца в военное лихолетье всё изменилось к худшему. Истощились и запасы продовольствия в колхозных кладовых. Ни муки, ни крупы. Давали только зерно. В деревне было голодно. Колхозное хозяйство везли на себе бабы. Они и землю пахали. Колхозных лошадей, за исключением старых кляч, забрали на фронт. Две бабы впрягались в плуг, а третья управляла плугом. И тащились они по борозде палимые солнцем, как бурлаки. Хлеб в сельском магазине не продавали. Зерно, полученное в колхозе, мололи вручную, толкли пестиком в деревянной ступе. Мельницы не было.
Хлеб мы пекли дома. Сырую неочищенную картошку тёрли на тёрке. Добавляли к ней немного муки и хлебной закваски. Эту массу оставляли в ведре на ночь. Утром мама долго месила тесто, пока оно не переставало прилипать к рукам. Делала семь караваев. Выпекала их в жестяных формах. Иногда выпечку хлеба, начиная с размола зерна, мама поручала мне. В 1941-42 годах в семье было 9 взрослых едоков и двое ребятишек. Семь караваев съедали за два дня. Через день мама выпекала хлеб, проделывая изнурительную работу. Она умела приготовить хорошую хлебную закваску. Соседки, тётя Дуня и тётка Татьяна Ларина, просили и брали у мамы эту закваску. Хлебные караваи получались у неё румяные, пышные, пропечённые.
Молоть зерно вручную было очень тяжело. Однажды зимой 42-го года сельские мужики собрали коллективный обоз, чтобы отвезти зерно на размол в село Навлянку Муромского района. Папаньки в это время уже не было. Ехать с обозом собралась мама. В колхозе ей дали лошадь, запряжённую в сани. Она надела длинный овчинный тулуп. Мужики погрузили четыре наших мешка с зерном на воз. Поездка длилась три дня. К мельнице выстроилась длинная вереница возов. Осиповские обозники простояли на морозе целый день и длинную, студёную ночь. На обратном пути, сидя на возу, мама оцепенело дремала. Её младший брат, дядя Костя, бывший в обозе, советовал ей сойти с воза, походить, погреться. Но, обессилевшая, она продолжала сидеть.
Приехав домой, мама открыла дверь и рухнула у порога. Промёрзла, устала, хотела спать. Мы сняли с неё тулуп и валенки, уложили на тёплую печку. Она прогрелась, оклемалась, к счастью, обошлось без болезни. С тех пор мама больше не ездила на мельницу. Отдавала зерно мужикам-обозникам, платила частью помола.
Любимое наше блюдо военных лет – картошка с гамзой. Мама варила его в пятилитровом обливном чугуне. Гамзу с картошкой слоями выкладывала в чугун, заливала молоком, добавляла пряности. Варево это томилось в печи на угольках. Сверху появлялась румяная молочная пенка. Из чугуна его выкладывали в большое блюдо. Мы усаживались вокруг, вдыхая пряный дух, с удовольствием съедали всё, почитая за лакомство.
Маргарита Лосевская.
Фото их архива автора, а также иллюстративные. Продолжение следует.