Вера Судейкина

В городе спокойно. Все утро Сережа заканчивал свои работы, я укладывалась, одевалась. Мило разговаривали. Как будто есть какие-то надежды на то, что Бог пронесет беду. После завтрака Сережа отдыхал. Идет снег. Затем отправились на выставку, где художник-офицер Петренко (Грайворон), трогательный человек, сияющий оттого, что купил себе масляные краски и пишет целыми днями, влюблен в природу, рассказывал о событиях и настроениях среди солдат и офицеров. Татарский эскадрон вошел в соглашение с большевиками, и будто эти дни пройдут хорошо. У него большая надежда на то, что вообще через месяц многое переменится к лучшему (Учредительное собрание и мир).


Сорин рассказывает, что среди публики паника по поводу закрытия банков, — ни у кого нет денег, значит, на продажу рассчитывать нельзя. Это ужасно! Мы с Сережей думали, что следует воспользоваться этой границей, а не ехать через всю Сибирь, и если будет мир, то пробраться в Германию; по этому случаю я начала учить Сережу немецким словам. Купили газету, пили чай в кафе Джалита, пошли домой, там раскладывали пасьянсы, говорили на тему, где служить, чтобы зарабатывать деньги, — кухаркой? дворником? и где, у кого? Зашел Элиот, он тоже в отчаянье, рассказывал, что в Петрограде образовалась артель гвардейских офицеров, работают разгрузчиками на вокзалах, а в Ялте два офицера поступили швейцарами. Если можно работать, то еще ничего, а что если и работа не будет нужна?

Бакст все еще не приезжал на выставку. А так хочется порасспросить его.