Актриса Елизавета Боярская рассказала "ДП" о необузданной, тревожной и темной русской душе и о том, что культура — это бульон, из которого все возникает само собой.Есть две точки зрения на Лизу Боярскую. Одна: превосходная театральная актриса, один из лидеров своего актерского поколения. Вторая: гламурная дива, звезда сериалов. А у вас есть внутренняя иерархия ваших работ?— Конечно, я очень сильно разделяю театр и кино. Можно сказать, что для меня это просто разные профессии. Абсолютно. Кино, как ни странно, профессия гораздо более сложная, там я себя чувствую неизмеримо менее комфортно и уютно, чем на сцене. Во–первых, потому, что не всегда в кино со мной есть такой режиссер, как Лев Додин. Или Кама Гинкас……В спектакле которого "Леди Макбет нашего уезда" в Московском ТЮЗе вы сыграли Катерину Измайлову. Но ведь, если не ошибаюсь, в кино с равновеликими им режиссерами вам пока встретиться не пришлось.— За некоторыми исключениями. Во–вторых, театр для меня — абсолютно естественный процесс. Особенно в нашем театре (Малом драматическом театре — Театре Европы. — Ред.), где особый подход к репетициям. Это разборы роли, с одной стороны, а с другой — прочтение бесконечного количества книг на темы пьесы, о времени ее действия и т. д. Каждый пробует разных персонажей, пытаемся и так, и эдак, третье, четвертое, пятое… Наш педагог по культурологии Юрий Матвеевич Шор говорил, что культура — бульон. И вот из этого прекрасного бульона, из массы разных красок естественным образом рождается спектакль. Лев Абрамович очень редко ставит какие–то приемы, интонации — все действительно возникает само собой, а он только подхватывает и направляет.В сравнении с этим кино для меня — процесс достаточно противоестественный. Сейчас стараюсь не соглашаться на то, что мне неинтересно, слава богу, уже можно себе позволить, а раньше, в начале пути, когда было желание всего и сразу, много случалось такого…В вашей фильмографии сколько названий?— Не считала, но фильмов и сериалов, работать в которых мне было по–настоящему интересно, — штук девять–десять. Вот тебе дают роль… Хорошо еще, когда есть возможность обсудить ее с режиссером, разобрать подробно — у меня бывали такие счастливые случаи. Но дальше, если, допустим, это длинная история, ее могут начать снимать с конца, потом середину, потом начало — и все в течение одного дня. И повезет, ежели тебе дадут сыграть сцену целиком, — а могут и не дать: отдельно снимают общий план, потом отдельно крупный, отдельно — самый эмоциональный момент. Ты ждешь–ждешь, копишь эмоции, но все время что–то не готово, опять понадобилось свет переставить, в тебе уже десять раз все перегорело — и тут подходят: готовы? Оп! — и ты должна моментально включиться с нужного момента, с точной ноты.На сцене, какой бы сложности роль ни была, все течет последовательно, накапливается, растет как снежный ком, каждое чувство рождается естественно. А в кино все, повторю, достаточно противоестественно, и очень сложно добиться беспрерывного, кантиленного, живого включения при постоянных технических остановках.Но приобретенное в кино умение мгновенно включаться облегчает подготовку к спектаклю?— Это очень индивидуально, у каждого свой способ. Кому–то надо настраиваться с утра. А я не могу вообще: если начну готовиться заранее, ничего не донесу до сцены, все эмоции испарятся. Моя подготовка — 20 секунд до выхода, здесь и сейчас.Что же касается кино, я его все равно люблю, но тут очень много зависит от режиссера. Ты можешь сыграть десяток дублей, и тебе кажется: вот этот был хороший — а в результате берут худший, и наоборот. Или темпоритм сцены в монтаже тебе кажется неправильным — но на все эти вещи ты уже никак не можешь повлиять. Здорово, когда все–таки получается тандем режиссера и артиста. Конечно, и оператора, и всей группы, но главное — контакт между режиссером и артистами. Когда режиссер понимает, чего он хочет и почему. Даже если это не самая замысловатая история, какая–нибудь семейная драма из нашего времени, но и ее надо разобрать, понять, как герои меняются. Я сижу с ролевой тетрадью, делаю кардиограмму роли…Что это такое?— Это схема по сценам: где в каждой из них главное событие, где кульминация всей роли. Когда–то этой методике моего мужа (актер Максим Матвеев. — Ред.) научил режиссер Джаник Файзиев: они для одной роли сидели и все это прорисовывали. И я у него ее взяла — я и раньше что–то себе выписывала по разным методикам, но эта самая надежная и удобная.В общем, всю работу надо проделать с режиссером до съемок, обо всем договориться на берегу. Потому что на площадке у него, как правило, нет времени: продюсеры торопят, быстрей–быстрей, так что ты должен делать сам–сам–сам. Но когда все разобрано, все подготовлено — тогда что–то и получается.Удивительно: Диана Вишнева рассказывала мне, что, осваивая невероятно сложную хореографию Эдуарда Лока, по ночам рисовала себе схемы в тетрадочке. Получается, в любом искусстве успех базируется прежде всего на тщательной подготовке.— Да, конечно. У меня одно из самых сильных впечатлений последнего времени — концерт оркестра Большого театра, на который нас в Москве пригласил дирижер Семен Бычков. Во втором отделении они играли Одиннадцатую симфонию Шостаковича "1905 год". Это длинное сложное произведение, я его слышала раньше, но как–то на нем внимание не зациклилось. Сейчас же случилось просто потрясение от того, как он продирижировал, а они сыграли. Это программная музыка, там четыре части: "Дворцовая площадь", "Девятое января", "Вечная память" и "Набат" — и каждый раз был целый спектакль, хотя на сцене — ничего, кроме оркестра. Просто фантастика! Потом, когда они закончили, Семен Бычков на фуршете рассказал, как он готовился: читал переписку солдат с их женами — они описывают то, что происходит на фронте, а жены отвечают, как там дом, как дети, и в результате складывается картина всех событий, которые происходили в тот момент в царской России. Огромная книжная работа — но, казалось бы, какая тут связь с музыкой. А Бычков говорит: каждая нота — биография человека, который погиб в этой смуте.Так что да: какая подготовка — такой и результат. Правда, в кино, к сожалению, бывает, что все труды смахиваются одним последним движением на монтаже — но иногда гений монтажа спасет неспасаемое. У меня были разные картины: коммерческие, эпохальные, режиссерские дебюты, сериалы, в авторское кино меня никогда не звали. И конечно, немало исторических фильмов — в них мне комфортнее существовать, потому что там больше глубины и можно поймать какой–то серьез. А самое интересное для меня — экранизация (хотя пока была только одна — сериал "Куприн", я с удовольствием участвовала в серии, которую снимал Андрей Андреевич Эшпай). Какой бы ни был сценарист, ему сложно превзойти великого классика. Сейчас, если, дай бог, все будет хорошо, в ноябре Карен Георгиевич Шахназаров приступает к съемкам фильма по великому роману Льва Николаевича Толстого, и я туда утверждена, большего пока не могу сказать.Ваши Катерина Измайлова, или чеховская Варя, или Варвара в "Братьях и сестрах" — символы того, что принято называть русским характером. Существует ли национальная окраска характера или у русской актрисы всегда получится русская героиня, пусть и под немецким именем?— Думаю, что существует. Когда мы репетировали Шиллера, "Коварство и любовь", — говорили о немецкой сдержанности. Занимаясь Шекспиром, разбирались в шекспировских страстях, которые не привязаны к конкретному времени и не имеют национальности. А что касается русских — мне кажется, тут все–таки есть какая–то специфика. Принято говорить, что русская душа — загадочная, необузданная, тревожная, темная. Может быть, это банально, избито, но мне кажется, всего понемножечку есть. Сколько про это талантливых произведений написано, столько персонажей — та же Катерина, и Анна Каренина, и Настасья Филипповна. Наш народ смело можно назвать одним из самых несчастных, самых многострадальных, и сколько ему во все века пришлось переживать… Причем переживать — всегда наотмашь. Любое чувство: любовь, ненависть, жестокость или, наоборот, доброта, делающая из человека великомученика, — все доведено до предела.А кроме того, теперь мне кажется, в каждом из нас — во всяком случае в женщинах — заложено что–то земляное, нутряное русское. О себе я такого вообще никогда не думала: выросла в городе, в кино бесконечно играла всяческих барышень, и уж от деревни–то, как мне казалось, абсолютно далека. Но когда стала заниматься Лесковым, а потом мы, репетируя новую редакцию "Братьев и сестер", съездили в Верколу (деревня в Архангельской области, родина автора романа "Братья и сестры" Федора Абрамова. — Ред.) — то я поняла, что это было и есть в каждой женщине. Через связки, через живот, еще откуда–то вылезает это самое естественное и органичное для русской женщины чувство земли, на которой она крепко стоит ногами. У деревенских женщин переключение от слез к смеху — секундное. Непонятно, как они это делают: рассказывают про войну, про победу, плачут, вдруг что–то кстати вспоминают — и начинают хохотать. Мужики — то же самое. Не успеваешь понять, как это внутри происходит, как этот инструмент работает. Эта душа — расшатанная какая–то. Не отчаянная, а… какое слово подобрать? Широкая, безоглядная. Не немецкая душа, не французская, не английская. И в работе над русскими пьесами, русской прозой это необходимо учитывать.Правда, что в 2007–м в вашем дипломном спектакле "Жизнь и судьба" вы отказались на сцене мыться в душе обнаженной?— Да, правда. Но я тогда схитрила: не просто отказалась, а придумала какую–то причину. Сейчас уже не помню, какую именно.Что для вас служит критерием отказа выполнить режиссерское указание?— Неоправданность, немотивированность чего–либо. Но со мной такое редко случается — я актриса послушная и очень отзывчивая. В кино возразить проще, потому что там режиссеры редко предлагают решение, кажущееся единственно верным, и легко идут на разумные компромиссы. Если требуется такой–то результат — пожалуйста, я готова, но его можно достичь не обязательно таким путем, а еще и таким, и таким. А если все это ради ненужного и пустого, тогда нет. Я за любой кипеж — но во имя серьезного, глубокого смысла.Хотя тогда, в "Жизни и судьбе", у меня еще не имелось никаких профессиональных мотивировок и оправданий, просто я была юна и не почувствовала в себе ни сил, ни желания переступить через стыдливость.Хорошая актриса, не будучи красивой, может убедительно сыграть красоту. Вы, наоборот, будучи красавицей, играете Варю в "Вишневом саде", которая у Чехова не слишком хороша собой. Как заставить зрителя воспринимать красивое как некрасивое?— Никогда не боролась и не трепетала за свою внешность, я как раз готова с ней экспериментировать, легко. Совершенно не боюсь быть на сцене некрасивой, непривлекательной, для меня это, наоборот, даже составляет предмет интереса. Мне кажется, некрасивость (как и красоту) можно сыграть — характером, поведением добиться у зрителя ощущения, что это женщина неприятная, неопрятная, жалкая и т. д. Конечно, если нужно произвести с лицом что–то совсем преувеличенное — почему бы не воспользоваться гримом? Но в той же Варе я вообще ничего внешне не делаю — просто, точно представляя ее характер, ее личность, следую за этим внутренним знанием. Не играю специально уродливую, кособокую, но за счет поведения, поступков должен вырисовываться облик по–женски не слишком привлекательный. И это в итоге работает — мы как раз и придумали, что после близости с Лопахиным она выходит, и оказывается, что на самом–то деле она красивая девушка. Просто жизнь, загнавшая ее в эти обстоятельства, в эту несчастную усадьбу, которую она тащит на себе, довела ее до состояния, когда она и на девушку перестала быть похожа — а просто хозяйка, ключница. Но сложись жизнь иначе: если бы мать не уехала, если бы Варе в ее 17–18 лет не свалился на плечи этот груз — она была бы, по сути, такой же милой, как и Аня. Когда–то Бруно Фрейндлих был знаменитым артистом, отцом начинающей актрисы. Но постепенно превратился в отца Алисы Фрейндлих. Вы допускаете такой сценарий для себя?— Не знаю, я ведь сильно надолго покидать эту профессию не собираюсь, и если удастся так же активно в ней существовать и дальше, то, возможно… Папа уже сейчас шутит на эту тему: мол, встречаюсь с какими–то людьми, и они говорят только про тебя — мы Лизу видели там, видели сям, мне уже хочется, чтобы и про меня что–то сказали. Но это, конечно, шутка, папе на самом деле очень приятно.И мне чрезвычайно важна папина профессиональная оценка. Не могу сказать, что он такой уж безусловный поклонник нашего театра, что ему нравятся все спектакли, — его школа Игоря Владимирова и школа Льва Додина сильно отличаются. И вообще он не так часто бывает в театре — но вот посмотрел последние наши спектакли и сказал: ты знаешь, Лиза, я тут ходил туда–то и туда–то (не буду называть, куда, ну, разные же везде спектакли бывают) и понял, что не зря вы там у себя репетируете с утра до ночи. В частности, "Вишневый сад" его просто очень сильно впечатлил, а мама вообще сказала, что это лучший спектакль, который она видела у Додина.Для меня существенно мнение родителей, а уж перерасту ли я их в популярности… Популярность — это же такая глупость на самом деле. Это такая ненужная вещь! У меня с детства перед глазами пример отца, помню эту бесконечную муку: с ним нельзя вместе никуда пойти, невозможно погулять, он хочет поспать в самолете, а его будят: можно с вами сфотографироваться? Думаешь: как же у людей не хватает такта понять, что в жизни артист — не артист, а прежде всего человек. Быть может, из–за внутренней детской травмы, обиды, что папа никогда не был только папой, он все время был еще кем–то и чьим–то, я так отношусь к этой самой популярности и дорожу своим закрытым, личным пространством. Некоторые не верят, говорят: перестань, да не бывает такого. Но я клянусь, что если бы можно было только выходить на сцену и потом разве что получить цветы или только выходить на съемочную площадку и играть то, что мне нравится, — этого было бы совершенно достаточно. Более чем.Хотя иногда слышу применительно к себе это словцо "гламур", на самом деле я вообще не тусовочный человек и не имею к этому отношения. Я, как это называется, выхожу в свет, лишь когда у меня какие–то мои собственные премьеры. Но чтобы все время где–то мелькать, быть на волне — нет. Искренне. Предмет моей любви — ремесло, профессия, только это мне важно и интересно.Мне несказанно повезло, что в мои 20 лет "Ирония судьбы — 2" и "Адмиралъ" сделали меня узнаваемой актрисой, но в моем понимании театр (за редкими и счастливыми исключениями в кино) дает актеру несоизмеримо больше, именно внутренне, именно по сути. Можно ввысь, к звездам, можно вглубь. Я предпочитаю вглубь.
