«Ребенок не выпускает из рук смартфон и практически не гуляет», — стандартная жалоба современных родителей. Но эти же родители с ужасом читают новости о том, к чему приводит «самовыгул» ребятишек и стараются чуть ли не до старших классов держать чадо в поле зрения. А новости действительно приходят страшные. Одна за другой. В Ульяновке дети провалились под лёд, переходя Волгу. Трое младших подростков утонули в подмосковном Звенигороде — заигрались на тонком льду. В Самаре ребенок упал с возвышения внутриквартальной прогулочной зоны и умер от полученных травм. Девятилетний мальчик из многодетной петербургской семьи, который подрабатывал мойкой фар автомобилей, жестоко убит извращенцем-педофилом. Как тут не понять взрослых, которые за руку водят своих великовозрастных отпрысков в школу и в гости к друзьям, на личном автомобиле отвозят их на занятия в кружки и секции и, соответственно, обратно? Жить вообще страшно. А жить, не зная, что происходит и сыном или дочерью в тревожном мире за пределами старательно выстроенного домашнего замка с бойницами, страшно вдвойне. Моя дочь была впервые отправлена в кружок рисования самостоятельно, без взрослых, в восьмилетнем возрасте. Кружок находился в соседнем доме. И да, это было воистину эпическое событие, сравнимое разве что с путешествием Фродо Беггинса к жерлу Роковой горы. Бабушка очень переживала. Мама крепилась. А я вспоминал, как, будучи семилеткой, болтался в компании ровесников в диковатой зоне за купчинскими гаражами — более всего она напоминала Зону из «Сталкера» Тарковского. Как провалился там по подбородок в зловонный пруд (шестилетний друг спас меня при помощи найденной на берегу тяжеленной палки). Как там же плющил пивные пробки на железнодорожных рельсах и радостно собирал эти плоские кругляшки, необходимые для азартной дворовой игры, прямо с земляного полотна во время движения поезда. Пожалуй, я должен был погибнуть в детстве раза три или четыре. И выжил, в общем-то, по чистой случайности. Человеческие популяции всегда в огромном количестве теряли детей — будь то группы охотников-собирателей каменного века, русские крестьяне, городская беднота Латинской Америки или европейские аристократы. Опасности подстерегали юных и совсем маленьких на каждом шагу — голодные звери, болезни, от которых не придуманы лекарства, тяжелый труд, войны, уличный криминал, автомобили, которые, пожалуй, даже опаснее зверей. Цивилизация научилась беречь жизнь и здоровье подрастающего поколения совсем недавно, пожалуй, не раньше второй половины XX века. Выхаживают тех, кто не имел бы никаких шансов дожить до зрелости еще 100-150 лет назад. Не заставляют работать сызмальства. Обслуживают до самого совершеннолетия, а то и дольше. Оберегают от всевозможных несчастий. Но полностью исключить риски невозможно — и сегодня тоже. И все-таки именно сейчас что-то меняется. Или уже изменилось, и безвозвратно? У нас, в России, если сравнивать с временами моего советского ленинградского детства — вполне себе счастливого и достаточно комфортного. Модное ныне слова «комьюнити» никто тогда не использовал, а вот само местное — дворовое, домовое — комьюнити существовало. Мамаши могли присмотреть за соседскими детьми. А теперь присмотрят, взяв на себя ответственность? Не знаю. Папаши спокойно призывали к порядку расшалившихся не в меру соседских мальчишек и могли удержать от глупого поступка. А теперь не побоятся ли дотронуться до чужого ребенка? Семьи в больших городах атомизировались. Раньше в подъезде нашего 14-этажного дома все всех знали по именам. И кто где работает. И что за человек в целом. А теперь… Съемщики, трудовые или не очень трудовые мигранты, просто непонятно кто. Одна из любимых тем в «мамочкиных» чатах — можно ли делать замечания чужим детям. Юристы объясняют в соцсетях, почему нельзя никуда уводить найденных на улице маленьких потеряшек, а психологи — почему опасно позволять незнакомцам сюсюкаться с твоим ребенком в транспорте. Случайные или неслучайные детские драмы и трагедии становятся «жареным» информационным поводом, который превращается в просмотры, перепосты и прочие статистические успехи, а затем монетизируется при помощи рекламных интеграций. Чем кошмарнее случай, тем больше просмотров. Кошмар — товар, который отлично продается и реально влияет на поведение людей, их рефлексии и страхи. Реальность меняется. Нормы смещаются. Ворчать бесполезно. Уроки интернета усвоены: замечания чужим детям я не делаю, в транспорте с ними не сюсюкаюсь и никуда потеряшек без полиции не поведу. Новости читаю и согласен: жить страшно. Ведь дети по-прежнему ищут приключений — и находят… Но, с другой стороны, таких всё меньше. Иногда мне, дядьке чуть за пятьдесят, становится, грустно. Потому что подросшая дочь — та самая, что ходила в кружок рисования, — не гуляет вообще. Ей это неинтересно. Она даже не знает толком о существовании девичьей игры в резинку (я тоже не знаю правил этой игры, но мне простительно). Ее одноклассники, кажется, никогда не играли в войнушку, а в футбол регулярно рубится только один их них, который занимается серьезно и мечтает о профессиональном спорте. «А Валерка гулять выйдет?!» — такой вопрос, пронзительный и по смыслу, и по звучанию, мы, кажется, больше никогда не услышим во дворах. Зачем напрягать свой дискант, когда проще позвонить? Да и не выйдет Валерка — гулять ему скучно, а его бабушка боится маньяков, пьяниц и шоферов. Я не завидую Валерке, у которого дома компьютер и игровая консоль последнего поколения. Ему будет сложно потом, когда вместо детского румянца на щеках появится щетина. Он не прошел школу выживания за купчинскими гаражами и, наверное, даже не дрался, отстаивая свою мужскую позицию и честь. Его будущая невеста — под стать жениху. Они оба растут милыми инфантилами, привыкшими к заботливой защите бабушек. Они хорошие ребята. Возможно, слишком хорошие, чтобы стать счастливыми и осчастливить окружающих. Семён Борзенко
