Небесный огонь

В течение недолгого времени я участвовал в работе одного из семинаров, участники которого считали себя интеллектуалами, окормляющими власть. Они относились к себе подобным образом, потому что семинар был создан советником руководителя одной из крупнейших российских корпораций. А сам этот руководитель небезосновательно считался в то далекое время одним из лиц, наиболее близких к президенту России В. В. Путину. На одном из семинаров это тогда очень близкое к Путину лицо удостоило меня доверительной беседы. В ходе беседы мне было сказано, что я-де, мол, для этого лица не чета всем остальным интеллектуалам, участвующим в работе семинара, потому что в позднесоветский период лицо, осуществлявшее свою деятельность в США, получало от тогдашнего руководителя советской разведки (она в ту эпоху называлась Первым главным управлением КГБ СССР, сокращенно — ПГУ) специальные указания по продвижению моих материалов. Ну, а поскольку вдобавок руководство ПГУ сообщило лицу, что я вхожу в структуру, которая называлась Особые папки ЦК КПСС, а эта структура тогда была чем-то вроде высшей советской стратегической разведки, то особое отношение лица ко мне как к участнику семинара определяется отнюдь не моим интеллектуализмом, а этой очень значимой тенью прежнего особого статуса. Когда же я решил с данным лицом обсудить интеллектуализм как таковой и его роль в политике, то лицо мне сказало, что оно платит участникам семинара (я тогда деньги брать отказался и, как выяснилось, правильно сделал) за то, что они его развлекают. Лицо сказало мне (цитирую дословно): «За границей я очень уставал от своей основной работы, и поэтому нанял гувернантку, которая преподавала мне французский язык. С гувернанткой я вел себя очень деликатно, мне от нее ничего, кроме преподавания французского языка, было не нужно, потому что дозированное изучение французского языка меня развлекало, а работа была такая, что нужны были приличные достойные развлечения. Ну так вот, тогда я нанял гувернантку, а сейчас через своего советника — этих интеллектуалов. Они для политики и моей деятельности в целом столь же мало необходимы, как и изучение французского языка. Но развлекаться-то как-то надо. Причем по возможности приличным достойным образом». Тем самым мне с предельной откровенностью было сказано, что участники семинара — это интеллектуальные гувернантки, а сам интеллектуализм — штука, для политики абсолютно непригодная. После этого разговора я перестал ходить на семинар, организуемый советником данного лица. Но советник продолжал ходить ко мне. И вести со мной беседы достаточно странного характера. По мере приближения того, что потом стало эксцессами на Болотной площади, странность разговоров нарастала. Наконец мне было сказано, что я не хочу участвовать в командной работе и слишком ценю личное участие, а надо привыкать работать в команде, причем наплевав на различия в идеологии. Потому что только команда может создать интеллектуальную основу для сброса всей существующей власти. Я спросил советника: «Вы это говорите от своего лица или от имени своего начальника?» Советник ответил, что он говорит от имени своего начальника. Не настаиваю на том, что советник говорил правду. Но то, что он говорил именно это, накрепко отпечаталось в моей памяти. Я мог просто послать советника, но решил поступить более деликатно. Сказал советнику: «Ну так пусть ваш начальник приедет и сам мне об этом скажет». Советник ответил: «Кто вы такой, чтобы он к вам приезжал и с вами откровенничал?» Тогда я понял, что дальнейшее применение избыточно деликатной лингвистики может нарастить ненужную неопределенность в отношениях, и на отборном матерном сленге сообщил данному советнику высокого лица, что оно должно покинуть мою организацию раз и навсегда. А поскольку советник этого лица привез мне большое количество высоколобой продукции, изданной его центром, то я на том же сленге предложил советнику забрать с собой привезенную продукцию. На выходе с советником высокого лица, несущим большую пачку книг, встретилась моя ближайшая соратница, еще не знавшая о разрыве отношений. Она, поздоровавшись с этим советником, пришла ко мне и сказала, что он как-то странно на нее посмотрел. И что так смотрят, когда обнаруживается нечто совсем неожиданное. Чуть позже начались эксцессы на Болотной площади. И было ясно, что советник высокого лица разминал со мной именно ту оранжевую тему, для осуществления которой понадобился эксцесс на Болотной площади. В ходе эксцесса ко мне забегали посланцы, связанные и с советником высокого лица, и с самим этим лицом. Посланцы убеждали меня, что я должен идти на Болотную. А когда я спрашивал — зачем, то мне говорилось с придыханием: «Там так много людей, так много!» Может быть, эти, мягко говоря, подловатые причитания оказались тем последним, что окончательно побудило меня активно участвовать в антиболотных мероприятиях (митинге на Воробьевых горах, митинге на Поклонной горе и так далее). Прошло не так уж много времени, и высокое лицо, говорившее о том, что интеллектуализм в политике неприемлем, перестало быть таковым. Сначала оно лишилось своего поста руководителя крупнейшей корпорации, ну, а потом в каком-то смысле просто растворилось в сообществе крайне обеспеченных российских граждан, отстранившихся от всего, что связано с так называемой СВО. Я с давних пор и поныне уверен в том, что обсуждать общие проблемы можно только опираясь на яркие конкретные примеры. И что в противном случае такое обсуждение станет недопустимо академическим. Поэтому я рассказал читателю о некоем конкретном эпизоде, являющемся совершенно не академическим и одновременно позволяющим приступить к рассмотрению действительной роли интеллекта в политике. Позволю себе два примера, выводящих обсуждение роли интеллекта в политике за стерильные академические рамки. Первый пример — короткая конкретная беседа с малознакомым лицом, осознающим роль определенного интеллекта в политике. Много лет назад я приехал по приглашению уважаемого мной человека на запись руководимой им телевизионной передачи. По многим признакам уже было ясно, что передачу вот-вот закроют. Но, во-первых, я ценил того человека, который меня пригласил. Во-вторых, этот человек приглашал меня на передачу, когда она была на подъеме, и отказываться от очередного предложения в момент, когда у организатора передачи и у передачи как таковой начались неприятности, было нехорошо (это слово «нехорошо» часто использовала моя бабушка для оценки избыточной гибкости человеческого поведения). Короче, я приехал на передачу и обнаружил, что в числе ее участников находится незнакомый мне человек, явно принадлежащий к малому числу совсем не бедствующих российских интеллектуалов. Этот человек и на самой передаче, и после нее говорил на том интеллектуальном языке, который единственно и имеет настоящее значение в политике. А я по этому языку за постсоветские годы очень истосковался. Уходя с передачи, я сказал этому человеку, что можно было бы организовать узкие встречи, на которых и вести сугубо интеллектуальные штурмы, не лишенные при этом политического значения. Человек мне ответил следующее (опять же цитирую): «Сначала вся эта нынешняя братия целиком уйдет с политического олимпа, потом придут следующие и покажут, что они чего-то стоят, потом они заплатят нам очень много, показав тем самым, что мы для них существенны, а потом мы заговорим на том интеллектуальном языке, который имеет значение в политике. Но только потом, а не раньше». Сказано это было совсем не тем тоном, которым нечто сходное говорится капризными интеллектуалами, отстраненными от дел. Это было сказано сухо, по-деловому и с точным ощущением своего права говорить именно подобным тоном и именно подобные вещи. Ну, а второй пример касается лиц, мне очень хорошо знакомых. Притом что такое знакомство никоим образом не дарует мне ни капли стратегического оптимизма. Много лет назад высокостатусные академики сообщили мне, что принято общее решение о стратегической беседе со мной в одном из подмосковных санаториев, находящихся в районе Звенигорода. Я приехал на эту беседу с двумя своими советниками, уже глубочайше разочарованными происходящим, но сохранявшими тогда ко мне определенное уважение. Многочисленные академики внимательно заслушали мой доклад и молча разъехались, ничего не обсудив. Я поведал своим советникам о крайнем изумлении подобным поведением, мол, зачем люди, привыкшие нечто обсуждать, притащились в Подмосковье с тем, чтобы нечто выслушать и ничего не обсудить? Один из этих советников сказал мне следующее: «Дело в том, что собравшиеся люди десятилетиями приучались говорить на языке интеллектуального сервиса, а вы говорите на языке ответственности элит. Соответственно, этим людям непонятно многое — кто вы такой, какое право вы имеете говорить на этом языке и почему вы говорите на этом языке с ними, зная, кто они такие». Задействование термина «интеллектуальный сервис» имеет самое прямое отношение к рассуждению высокого должностного лица, руководившего одной их крупнейших российских корпораций, о том, что для него интеллектуалы — это гувернантки, которые чуть-чуть развлекают и при этом абсолютно бесполезны: и в самом деле — что интеллектуальный сервис, что гувернантки… Когда я, отвечая сказавшему об интеллектуальном сервисе, привел пример некоего восходящего администратора, клявшегося, что он будет спасать Россию, и выразил изумление тем, что спасение не происходит, мой советник сказал: «Данному лицу никто не заказывал спасение России, ему заказали определенные результативные мероприятия, и если он перепутает эти две вещи и займется не своим делом, то это для него кончится не снятием, а летальным исходом». А вот теперь я могу перейти от частных примеров, вроде бы далеких от злобы дня, к чему-то по-настоящему злободневному. А злободневно сейчас только одно — степень деинтеллектуализации лица, возглавляющего американскую сверхдержаву. Да, именно сверхдержаву — пусть и быстро ослабевающую, но все еще существующую в качестве таковой. И вполне способную в силу этого соорудить очень многое, в том числе и уничтожение человечества. Дональд Трамп — полный идиот, что на политкорректном языке называется — политик, деинтеллектуализированный до крайности? Он, напротив, руководим в своих действиях неким высшим нерациональным интеллектуализмом, упрощенно именуемым «религиозный фанатизм»? Он сознательно предъявляет тот антиинтеллектуализм, что в просторечии именуется «молотит под дурачка»? Откуда вообще взялась идиотская концепция сокрушения враждебного государства без введения на его территорию твоих сухопутных сил, то бишь оккупационного контингента? Можно ли назвать эту концепцию всего лишь сном индивидуального разума господина Трампа? Или же мы имеем дело с какой-то традицией, укорененной не только в стратегической, но и в метафизической почве? Позволю себе обсудить сначала простейшие исторические прецеденты. Один из них — англо-американские бомбардировки Германии в конце Второй мировой войны. Самая известная из таких бомбардировок — бомбардировка Дрездена. Другой исторический прецедент — бомбардировка Хиросимы и Нагасаки. Когда-то определенных политиков пугало такое чудовищное, по их мнению, изобретение, как пулемет. Мол, слишком массовые убийства сотворяются с его помощью. Но к пулеметам быстро привыкли. А вот к иприту (газу, примененному на Ипре во время Первой мировой войны) и другим ядовитым газам, поражающим огромные массы людей, так и не привыкли. И гитлеровская Германия, и СССР накопили к 1941 году огромное количество химического оружия, но оно осталось не примененным по причине некоего табу, гласящего, что это слишком бесчеловечно. Дескать, так-то и так-то уничтожать можно, а так уже нельзя. Кстати, эта традиция очень давняя. Древние галлы презирали римлян за то, что те носят латы, индейские племена считали подлым и трусливым использование дальнобойного огнестрельного оружия. Но мне бы здесь хотелось остановиться на более современных прецедентах. Англо-американские противники фашистской Германии гордились тем, как они стирали с лица земли немецкие города, ориентируясь не на военный ущерб, а на психологический слом, порождаемый безнаказанным уничтожением слишком большого числа мирных людей именно с воздуха. Психологами, участвующими в разработке этих операций, утверждалось, что когда с воздуха безнаказанно уничтожается некая критическая масса людей, то такое уничтожение ломает становой хребет общности, столкнувшейся с подобной безнаказанной безжалостностью. Я лично знаю западных теоретиков, настаивающих на том, что уничтожение примерно трети исламского населения планеты в зоне, где такое население размещено компактно, уничтожит становой хребет исламской цивилизации как таковой. При этом теоретики эти настаивали на том, что подобное уничтожение должно осуществляться именно с воздуха для того, чтобы подчеркнуть его безнаказанность и породить определенные метафизические аналогии, согласно которым прилетают некие ангелы и расправляются с тем, что находится на совсем другом уровне развития и им сопротивляться не может, в силу своей совсем другой природы. Прислушайтесь к тому, что говорит Дональд Трамп. Он об этом говорит, причем все с меньшей уклончивостью. И он откуда-то черпает эти представления. Весь вопрос — откуда. Из какого особого интеллектуализма, имеющего вовсе не сервисный, а диаметрально противоположный характер? Однако тут есть одна закавыка. Никакие бомбардировки Дрездена и других городов — а безжалостных бомбардировок было очень много — не определили исхода Второй мировой войны. Ее исход определила огромная сухопутная Красная Армия. Какое-то значение, возможно, играли и безжалостные бомбардировки, но именно какое-то и не более того. Спору нет, шок ядерного удара по Хиросиме и Нагасаки был огромным. Но гораздо большим был шок от разгрома элитной японской Квантунской армии. Эта армия считалась абсолютно непобедимой. Советские войска, переброшенные на восток, расправились с ней каким-то загадочным образом, неимоверно унизительным для японского самурайского духа. Этот дух вообще не предполагал подобной расправы над этим великолепным творением, именуемым Квантунская армия. Но он вдвойне этого не предполагал, потому что победа над Российской империей в начале ХХ века лежала в основе японской метафизической самости. Японцы с тех пор презирали русских, считали неполноценными в военном плане. И Хасан, и Халхин-Гол мало что сдвинули в этой оценке. Да, японцы предполагали, что советская армия окажется для их Квантунской армии весьма серьезным противником, но они не думали, что быстро переброшенный контингент, безусловно рассматриваемый всеми как ограниченный, сметет их великую Квантунскую армию каким-то сверхъестественно быстрым образом. Конечно же, это произошло не без жертв. И, конечно же, мы должны, чтя эти жертвы, быть сдержанными в оценке той чудесности, которая была явлена миру в виде разгрома Квантунской армии. Но есть все основания утверждать, что японцы сдались американцам для того, чтобы не сдаваться советской армии. Что Хиросима и Нагасаки каким-то образом отчасти были предлогом для подобной сдачи. Упиваясь своей сопричастностью к безмерно почитаемому «небесному огню», с помощью которого высшие силы уничтожают низшие, американцы использовали напалм во вьетнамских джунглях. И опозорились самым очевидным образом. Казалось бы, это могло бы их чему-нибудь научить. Но метафизика карающего «небесного огня» возобладала над анализом исторических прецедентов. А нарциссизм, явно присутствующий в действиях Дональда Трампа, не должен нами ни абсолютизироваться, ни приписываться одному лишь Трампу. Сейчас желающих обсуждать нарциссизм Трампа, что называется, до и больше. Но почему на этот нарциссизм США откликаются, мягко говоря, с избыточной комплиментарностью? Не потому ли (позволю себе эту смелую гипотезу), что сами США пронизаны нарциссизмом особого типа и нарциссизм Трампа им в каком-то смысле созвучен? Не это ли чувствует Трамп, занимаясь таким самовосхвалением, которое, казалось бы, должно бы было вызвать негативную реакцию? Мне укажут на отдельные примеры такой реакции… К сожалению, оперирование подобными примерами лишь демонстрирует неготовность очень и очень многих в нашем Отечестве (так называемой элиты прежде всего, но и не только) столкнуться с массовым супернарциссизмом, наличие которого позволило Трампу превратить собственный нарциссизм в интеллектуальное оружие. И порою даже непонятно — Трамп столь яростно и тупо демонстрирует свой нарциссизм, потому что он глубоко укоренен в его психотипе или потому что ему известно, как именно этот нарциссизм будет одобрен его избирателями? Он играет в нарциссизм, чтобы понравиться избирателю? Имеет место и то, и другое одновременно? Почему нет ни в элите нашей, ни в нашем обществе желания более пристально вглядеться в данные альтернативы с тем, чтобы осознать, что именно нам готовит грядущий день? Какое-то время мне казалось, что Клинтон и его окружение могут воспрепятствовать самому мрачному развороту мировых событий, предполагающему в том числе и ликвидацию России. А потом я обнаружил, что либо недооценил подонистость Клинтона, либо эта подонистость была каким-то образом впрыснута в президента, причем отнюдь не только с помощью жалких трюков некоего господина Эпштейна. Обнаружил я подонистость Клинтона, когда мерзавец сказал сербам: «Мы вбомбим вас в Средневековье». Я лично беседовал с высокопоставленными сербами, утверждавшими, что подобный шантаж осуществлялся и Клинтоном, и его женой, говорившей потом, что не жалеет о бомбардировках Югославии. Возможно, кто-то захочет это оспорить. Но сказанное во всеуслышание генералом армии США и командующим НАТО в Европе Уэсли Кларком оспорить невозможно. А сказал он следующее: «Разбомбить Сербию и вернуть ее в каменный век! Сравнять с землей Сербию! Заставить сербов встать на колени и молить о пощаде! Подавить, ослабить, уничтожить!» Клинтон дал отмашку именно на это. Уэсли Кларк был его подчиненным. И кто-то будет утверждать, что Кларк мог нести отсебятину? Этого американская политическая культура не предполагает. А главное — слова словами. Они, конечно, важны, но, как сказано в Евангелии от Матфея, «по делам их узнаете, кто они». Американцы бомбили Сербию именно с тем, чтобы вбомбить ее в архаику. Не важно — в Средневековье, в каменный век… И сербы сдались. Ни один народ Европы не близок мне так, как сербы. Мне выпала честь общаться с ними подолгу и на достаточно высоком уровне. Но ведь правда должна быть сказана — они именно сдались. Один из очень высоких сербских генералов мне лично говорил следующее: «Как только на территории Сербии появится первый немецкий танк, мы ударим ракетами по Бонну». Этот генерал не был болтуном, и он мог ударить по Бонну, но он ничего подобного не сделал. Сербы могли нанести американцам недопустимый для них урон, но они для этого должны были многим пожертвовать, а они не захотели. Вот и все. И это было очень понятно тем, кто находился внутри сербской реальности. Сербы упивались благами, скажем так, западоподобной жизни. Мои среднеазиатские собеседники говорили про это с презрением — «кафешки-мафешки». А специфический патриотический российский контингент вместо уничижительного «кафешки-мафешки» использует высокопарное выражение «нормальная жизнь». Но ведь понятно, что это среднеазиатское выражение «кафешки-мафешки» и выражение «нормальная жизнь» порождены одним и тем же — насаждением специфической податливости, основанной на притягательности комфорта, гедонизма и прочего. Когда та или иная общность очень сильно подвержена подобному — она «небесного огня» не выдержит и сдастся. А когда соседняя общность этому подвержена в меньшей степени — она «небесный огонь» запросто выдержит и ответит так, что мало не покажется. Никто — ни иранские парламентарии, ни иранские военные, ни КСИР, ни Кум — не знали, что выдержит иранский народ. Это мог показать только эксперимент. Трамп пошел на него. Он прямо сказал, что ниспослал «небесный огонь», чтобы сломить Иран. А тот не сломился. И это уже достаточно очевидно. По этому поводу кое-кто любит говорить, что Афганистан нельзя вбомбить в Средневековье, потому что он уже там находится. Ну так, во-первых, потому американцы оттуда и бежали. А во-вторых, Иран можно вбомбить в Средневековье, он вполне цивилизованная страна. Но запугать его подобным разворотом событий невозможно. И СССР (не хочу сравнивать с Ираном, для меня все, связанное с СССР, не поддается сравнению) тоже ведь «вбамбливали» черт-те во что. Ну и как? Главная проблема XXI века заключается в том, кто как отнесется к «небесному огню». Отвечаю — сломаются, а потом и погибнут те, кто слишком сильно будут посажены на иглу «кафешек-мафешек», те, у кого этой самой «нормальной жизнью» будет поврежден тот стержень, который достопамятный Александр Николаевич Яковлев называл хребтом, приговаривая: «Мы сломали хребет номенклатуре, мы сломали хребет тому, этому…» Чему именно они хотели сломать хребет, теперь уже слишком ясно. Сломали ли? Это открытый вопрос. Спору нет, ломали мастерски и достигли многого. Но только многого или всего? Кто-то скажет, что у нас есть такое ядерное оружие, что нам никакая ломка хребта и никакой «небесный огонь» не грозят. С глубочайшим уважением относясь к этому компоненту вооруженных сил, я бы все же по многим причинам позволил себе назвать подобную оценку ситуации несколько легкомысленной. Буду рад ошибиться. Что же касается интеллектуализма и политики, то тут нужно ответить на главный вопрос — что такое политика? Если это искусство, то какой именно интеллектуализм совместим с таким отношением к политике? Интеллектуализм в искусстве возможен? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно присмотреться к соотношению искусства и религии. В культуре есть религиозное ядро? Созвучие слов культура и культ — случайность или нечто существенное? В религии роль духовного интеллектуализма может быть сведена к нулю? Да, может, но только вместе с гибелью религии. Значит, духовный интеллектуализм, не имеющий никакого отношения к интеллектуальному словоблудию, из политики неизымаем. Или, точнее, изымаем в одном случае — если политика становится заложницей чужого интеллектуализма, что, собственно, и происходит. Десятилетиями наша элита мечтает об одном — освободиться от любого духовного интеллектуализма с тем, чтобы потерять самостоятельность. Наша элита мечтает потерять самостоятельность примерно в той же степени, в которой мечтают потерять невинность определенные девушки. И она в этом освобождении от самостоятельности преуспела. Ну, а теперь пора присмотреться к тому интеллектуализму, который американцы демонстрируют в Иране в качестве неотменяемого слагаемого политики. Это демонстрирует и Трамп, и все его соратники. «Небесный огонь» — это только крохотное слагаемое данного интеллектуализма. Мы радуемся повышению цен на нефть. Но зачем Трамп и другие осуществляют подобное повышение? Для того, чтобы поставить на колени Китай, лишив его нефтяных источников. Но тогда надо лишить Китай сразу всех нефтяных источников, наших в том числе. Кто-то скажет: «Нам американцы за это заплатят вместо Китая». А Китай будет сидеть, сложа руки? Но как бы ни важны были все эти конкретные вопросы, гораздо важнее другое — американский постгуманизм в его сочетании с американским нарциссизмом, американское очень глубокое гангстерское ницшеанство с его волей к власти (кстати, ницшеанство гораздо более глубокое, чем немецкое), американское «темное просвещение» и многое другое. Со всем этим американцы при Трампе начали носиться как с писаной торбой. Они очень яростно ввели это в политику. Мы можем, конечно, воспользоваться отходами этого интеллектуального производства, но, очевидным образом, только с летальным исходом. Таковы промежуточные выводы из американской подлости, совершаемой в Иране. Для окончательных выводов время еще не настало. Куда поволочет Трампа этот «интеллектуализм» — неизвестно. Тут что-то покажет только эксперимент. Но поняв природу происходящего, можно было бы хоть к чему-то предуготовиться. glavno.smi.today