Почему протесты в Иране почти неизбежно в обозримой перспективе вспыхнут снова
В самом начале нового, 2026 года Иран снова оказался в центре международного внимания. Демонстрации, начавшиеся 28 декабря под экономическими лозунгами, стремительно переросли в кровавые беспорядки, продолжавшиеся две недели по всей стране. В результате, по официальным данным, погибли 3117 человек, 690 из которых были «террористами», а остальные – гражданскими лицами и силовиками; более 3000 получили ранения.
В неофициальных источниках утверждается, что жертв было куда больше – вплоть до 36 тысяч погибших. Впрочем, эта цифра представляется явно завышенной. Ее появление можно объяснить исключительно желанием западных медиа выставить иранское правительство «убийцами собственного народа» и тем самым добавить аргументов ястребам из администрации Дональда Трампа, считающим, что «режим аятолл» пора образумить максимально жестким образом. Этот риск, к слову, сохраняется: хотя протесты сошли на нет, США стягивают в регион свои военные силы.
[embed]https://profile.ru/columnist/strana-paradoksov-1495437/[/embed]
В ходе беспорядков, по словам верховного лидера Ирана аятоллы Хаменеи, было сожжено более 250 мечетей и 90 мусульманских образовательных учреждений. Откуда в Исламской Республике такое антирелигиозное ожесточение? Правительственная версия гласит: поджогами занимались нанятые западными спецслужбами диверсанты. Альтернативный вариант объяснения: молодежь (поколение Z) устала от жизни по законам шариата и мечтает вернуть светское государство. В целом, эти версии скорее не исключают, а дополняют одна другую.
Как бы то ни было, но даже официальной статистики достаточно, чтобы сказать: эти протесты стали крупнейшими народными выступлениями в истории Ирана после революции 1979 года – как по числу участников, так и по числу погибших.
В течение последних десятилетий в Иране было несколько крупных волн массовых выступлений. По охвату и глубине нынешние протесты близки к тем, что имели место в 2022–2023 годах. Тогда людей вывела на улицы гибель юной курдянки Махсы Амини: считается, что ее убили в полицейском участке, куда доставили за «неправильное ношение хиджаба». Протест был направлен против навязываемых государством образа жизни и идеологии, религиозного контроля, гендерных ограничений и доминирующей роли духовной власти, то есть против самой модели иранского общества и исламско-шиитской идентичности.
По географическому охвату недавние протесты сопоставимы с выступлениями 2017–2019 годов. Тогда основную часть протестующих составили жители малых городов и периферийных районов, а также наиболее социально уязвимые слои населения, вышедшие на улицы из-за роста цен, падения доходов и ухудшения условий жизни.
В то же время, в отличие от реформистского Зеленого движения 2009 года, сосредоточенного преимущественно в столице и крупных городах и опиравшегося на политически активные слои среднего класса и части элит, нынешние протесты лишены институционального лидерства. Кроме того, протестующие в 2009-м оспаривали результаты президентских выборов и требовали изменений через формально существующие политико-правовые механизмы Исламской Республики. В 2026 году протестующие требовали не столько изменений в рамках существующей системы, сколько ее полного демонтажа. Во многом это стало следствием того, что ключевые фигуры Зеленого движения – Мир-Хосейн Мусави и Мехди Карруби – были выведены из публичной политики, что фактически лишило протесты возможности перерасти в устойчивое политическое движение, способное бороться за власть.
[caption id="attachment_1813350" align="aligncenter" width="1200"] Болельщица с футболкой в память Махсы Амини на матче между командами Ирана и Уэльса. Катар, 25 ноября 2022[/caption]
Буквально за пару дней протесты 2026 года приобрели общенациональный характер, охватив и крупнейшие города, и провинцию. Даже если, как уверяют власти, погромы инициировали экстремисты и диверсанты, в целом манифестации начинались стихийно и подпитывались не чьей-то злой волей, а социальными проблемами. По мере развития протестов наблюдался рост забастовочной активности и радикализация требований. Экономические лозунги сменились политическими, включая прямую критику исламской политической системы и призывы к ее замене иными, в том числе светскими, моделями управления.
Ключевой особенностью недавних выступлений стало отсутствие устойчивых механизмов внутренней координации. У протестного движения не было единого центра принятия решений, признанных лидеров или четкой политической программы, способной трансформировать уличные манифестации в политическое движение. Попытки иранской эмиграции и внешних сил навязать свои кандидатуры на роль лидера протеста успеха не имели. Ни Реза Пехлеви-младший (сын шаха), ни глава Организации моджахедов иранского народа Марьям Раджави не пользуются серьезной поддержкой в Иране, а их влияние ограничивается эмигрантской средой и зарубежным медиапространством. Тем не менее пик протестной активности в январе 2026-го совпал по времени с призывом Резы Пехлеви выходить на улицы, обращенным к иранцам.
[caption id="attachment_1813349" align="aligncenter" width="1200"] Акция в поддержку иранской оппозиции. На плакате портреты Резы Пехлеви и аятоллы Хаменеи. Хьюстон, 18 января 2026[/caption]
Обострению ситуации способствовал и внешнеполитический контекст. Угрозы со стороны Вашингтона в Тегеране расценили как элемент целенаправленного давления на режим в момент его внутренней уязвимости. Американская риторика о необходимости сдерживания Ирана и поддержке протестующих сопровождалась сигналами о возможном расширении санкций и нанесении ударов по его военной и ядерной инфраструктуре. В Тегеране к этим заявлениям отнеслись серьезно. Иранские власти неоднократно предупреждали, что в случае внешней агрессии атакуют базы США на Ближнем Востоке и территорию Израиля.
[embed]https://profile.ru/abroad/kakie-transformacii-blizhnego-vost...[/embed]
Вашингтон воздержался от прямого военного вмешательства, учитывая потенциальные последствия для глобальных энергетических рынков, а также позицию стран региона и в особенности Израиля.
Реакция государств Ближнего Востока на протесты в Иране и возможность американского удара по нему показала: их пугает перспектива масштабной дестабилизации региона. Монархии Персидского залива, прежде всего Саудовская Аравия и ОАЭ, подчеркивали риски прямого конфликта с Ираном, способного нанести серьезный ущерб энергетической инфраструктуре и судоходству в Ормузском проливе. Катар и Оман активизировали посреднические усилия, призывая к разрядке и диалогу. Турция также высказалась против военного вмешательства, опасаясь, что для нее все закончится неконтролируемым потоком беженцев из Ирана. Ливан, Ирак и другие страны, находящиеся в орбите влияния Тегерана, выразили обеспокоенность тем, что нестабильность может выплеснуться за пределы Исламской Республики, а шиитские лидеры в этих странах пообещали отомстить, если на аятоллу Хаменеи будет совершено покушение. Израиль, несмотря на желание стратегически ослабить Тегеран, тем не менее выступил против американской атаки, полагая, что она сплотит иранское общество и приведет к региональной эскалации с вовлечением «Хезболлы» и других проиранских сил.
В итоге американцы вернулись к «12 требованиям» Дональда Трампа, Суть этого ультиматума: иранцы должны свернуть ракетную и ядерную программы, а также отказаться от политики укрепления в регионе Оси сопротивления (коалиции антиамериканских и антиизраильских сил). США пытались навязать эти требования иранскому руководству еще в 2018-м во время первого срока Трампа, а также на переговорах в первой половине 2025 года. Вашингтон настаивает на полном прекращении Ираном работ по обогащению урана, в то время как Тегеран считает, что имеет полное право развивать мирный атом. Отказ подчиниться диктату американцев обернулся для Ирана в июне 2025-го атакой на его военную и ядерную инфраструктуру со стороны США и Израиля.
[caption id="attachment_1813351" align="aligncenter" width="1200"] Антивоенный перформанс на месте здания, уничтоженного израильским авиаударом. Тегеран, 21 июня 2025[/caption]
Активизация механизма «snapback» и восстановление ранее отмененных санкций ООН в сентябре 2025 года также усилили напряженность, вызвав в иранском истеблишменте дискуссии о выходе из ДНЯО.
Таким образом, к концу прошлого года Иран, с одной стороны, оказался под усиленным в результате санкций и войны с Израилем внешнеполитическим давлением. А с другой, его экономика оказалась в глубоком системном кризисе, приведшем к резкому падению уровня жизни населения.
Триггером протестов стал обвал курса иранского риала, ускоривший инфляцию до 50% и вызвавший скачок роста цен на базовые продукты питания. Нынешний социально-экономический кризис обусловлен особенностями модели развития, формировавшейся в Иране на протяжении десятилетий. Экономика страны зажата между масштабной системой государственных субсидий и прямых социальных выплат с одной стороны, и санкционным давлением – с другой. Длительное искусственное сдерживание цен на топливо, энергоносители и базовые товары способствовало перекосам в экономике, нерациональному потреблению и сформировало устойчивую фискальную нагрузку на бюджет, «отъедающую» до четверти ВВП. При этом попытки сократить систему субсидирования неизменно наталкивались на противодействие, поскольку от прямых социальных выплат зависит почти половина населения страны.
[embed]https://profile.ru/abroad/kak-skladyvalis-otnosheniya-irana-...[/embed]
Зависимость от экспорта углеводородов, ограниченные санкциями возможности технологической модернизации, износ производственной и энергетической инфраструктуры, а также приоритетное финансирование военно-промышленного сектора усугубили структурный дисбаланс. После введения жестких санкций в отношении Ирана в 2012 году, объем ВВП страны сократился с $598 млрд в 2012 году до $385 млрд в 2015-м. Несмотря на частичную стабилизацию в 2021–2023 годах, в последнее время экономический рост вновь замедлился. Закономерным образом к середине 2020-х экономические проблемы трансформировались в общественные: рост бедности и безработицы (прежде всего среди молодежи), отсутствие социальных лифтов, дефицит водных ресурсов и перебои в электроснабжении способствовали росту напряжения и недовольства среди граждан Исламской Республики. Ко всему этому добавлялись ценностный конфликт и кризис легитимности власти, наблюдающийся в иранском обществе последние годы.
Таким образом, причины протестов носят не ситуативный, а системный характер. В отсутствие структурных реформ новые протестные волны в среднесрочной перспективе практически неизбежны. Усиление консервативного блока лишь обостряет противоречие между внутренней инерцией политической системы и нарастающими социальными запросами, придавая иранскому кризису затяжной характер.
На этом фоне Соединенные Штаты заняли выжидательную позицию, рассчитывая вынудить Тегеран к уступкам. При этом стратегическая цель США и Израиля (изменение внешне- и внутриполитического курса Ирана, в идеале – трансформация режима) остается неизменной. Это значит, что риск военного давления, вплоть до ударов по наиболее чувствительным объектам, сохраняется.
Формально протесты завершились без немедленного политического результата, однако фактически они закрепили новую нормальность – состояние хронической нестабильности, при котором социально-экономический или внешнеполитический шок способен вновь вывести массы людей на улицы. Для иранского руководства это означает дальнейшее сокращение пространства для маневра: ставка исключительно на силовое сдерживание повышает цену каждого следующего кризиса, не устраняя накопленных противоречий. В более широком региональном контексте иранский кризис все отчетливее превращается в один из ключевых факторов долгосрочной нестабильности на Ближнем Востоке.