Повелитель слов: 250 лет со дня рождения Эрнста Теодора Амадея Гофмана

24 января исполняется 250 лет со дня рождения Эрнста Теодора Амадея Гофмана, которого весь мир знает как сказочника, автора «Щелкунчика», «Песочного человека», «Золотого горшка», «Крошки Цахеса». Нет пророка в своем отечестве: в Германии его принято считать детским, несерьезным автором, тогда как весь остальной мир заворожен гофмановской прозой. Среди писателей, на которых он повлиял, – Эдгар По и Лавкрафт, Пушкин и Гоголь, Достоевский и Булгаков. Гофмана пытаются включить в число немецких романтиков, но он не умещается в рамки этого определения. Он нетипичен, парадоксален, загадочен, в его книгах обыденность переплетена с тревожащей душу мистикой. Без преувеличения можно сказать, что его творчество стало вехой в истории литературы.

«Я стал писателем, не приложив к этому особых усилий, – все произошло словно само собой», – говорил Гофман с некоторым недоумением. Ведь главным делом жизни он считал музыку, больше всего на свете мечтая прославиться как композитор. Гофман не только сочинял оперы и симфонии, но был еще и дирижером, разносторонним музыкантом, музыкальным критиком, педагогом, художником, режиссером и оформителем собственных спектаклей. А, кроме всего прочего, еще и хорошо знавшим свое дело юристом.

Сквозная тема новелл и романов Гофмана – двойственность. Это и двойственность реальности, которая на самом деле совсем не столь проста, как кажется большинству людей, и двойственность человеческой природы, блуждающей между светом и тьмой, между физиологией и сверхъестественным. Гофман очень любил писать о раздвоении, о двойниках: герой «Эликсира сатаны», выпив дьявольский напиток, вызывает к жизни свою жуткую темную копию, а в Крошке Цахесе благодаря волшебству доброй феи все начинают видеть благородного красавца, тогда как на самом деле он остается злобным уродцем. И сама жизнь писателя была бесконечным раздвоением, конфликтом между мечтой и явью, надеждами и разочарованиями.

[caption id="attachment_1811893" align="aligncenter" width="1200"] Эрнст Теодор Амадей Гофман[/caption]

Гофман родился в Восточной Пруссии, в Кёнигсберге. Сегодня это российский город Калининград. Связь Гофмана с Россией не ограничивается местом рождения – кого, как не Петра Чайковского, стоит благодарить за всемирную славу «Щелкунчика», этой рождественской сказки, которую сам писатель не особо-то и выделял? А в наши дни один из главных популяризаторов творчества Гофмана – признанный во всем мире художник Михаил Шемякин.

Будущий писатель и композитор появился на свет в семье не очень удачливого адвоката Кристофа Гофмана, человека веселого и сильно пьющего. И в том, и в другом он радикально не совпадал со своей женой Ловизой, женщиной набожной, тревожной, склонной к депрессии. Когда Эрнсту было два года, она ушла от мужа, и с тех пор Гофман рос в доме ее матери – Ловизы Софи Дёрфер.

Помимо бабушки, в доме Дёрферов жил дядя-холостяк Отто и две незамужние тетки – Шарлотта и Иоганна. О первой у Эрнста сохранились особенно теплые воспоминания, но она умерла, когда мальчику было всего три года. Казалось бы, потенциальных воспитателей в избытке, но каждый из них был поглощен своими проблемами, и Гофман все детство «был предоставлен самому себе в четырех стенах». Такая непрошеная свобода развила в нем, с одной стороны, непокладистый характер, с другой – богатую фантазию.

[embed]https://profile.ru/culture/sborshhik-podatej-i-prezident-sen...[/embed]

Помешанный на порядке дядя пытался привить ему любовь к дисциплине, но преуспел скорее в обратном. Зато любовь к музыке племянник у него перенял. Юный Гофман мастерски играл на скрипке, гитаре, фортепиано и клавесине. Его главным учителем в музыке стал друг отца соборный органист Христиан Подбельский (позже писатель вывел его в «Житейских воззрениях кота Мурра» в виде маэстро Абрагама Лискова). Другим наставником Гофмана стал Стефан Ванновский, ректор реформатской школы, где учился наш герой. Он разглядел в Гофмане талант и поощрял к занятиям искусством.

Но, несмотря на увлечение музыкой, литературой и живописью, Гофман поступил в 16 лет в Кёнигсбергский университет, чтобы изучать право. Сделано это было под влиянием его лучшего друга Теодора Гиппеля, сына бургомистра. Дружба и переписка с Гиппелем с некоторыми перерывами продолжалась всю гофмановскую жизнь. Теодор всегда одобрял чиновную карьеру Гофмана, а к его творческим амбициям относился скептически.

В «Альбертине», как неофициально назывался Кёнигсбергский университет, в то время преподавал великий философ Иммануил Кант, но молодой Гофман беспечно игнорировал его лекции, нагонявшие на него сон. Куда веселее выглядела вечерняя студенческая жизнь с непременным бражничеством. Помня историю его отца, можно сказать, что Гофман и так был предрасположен к алкоголизму, а «древние традиции европейских университетов» активировали эту предрасположенность. Закономерным образом уже к третьему десятку лет у Гофмана начались проблемы с алкоголем.

В 17 лет он не на шутку влюбился – в 26-летнюю Доротею Хатт, которой давал уроки игры на фортепиано. Разница в возрасте была не такой большой проблемой, как то, что Дора растила пятерых детей в браке с немолодым виноторговцем. Роман с Дорой стал предметом пересудов в городе – отцовство шестого сына Хатт молва приписывала Эрнсту – и причиной, по которой вскоре после окончания «Альбертины» Гофман навсегда покинул Кёнигсберг.

[caption id="attachment_1811892" align="aligncenter" width="1200"] Гофман и Дора Хатт[/caption]

В семье ему читали нотации («Мне не дают ни часу побыть одному. До полуночи меня истязают длиннейшими нравоучениями», – жаловался он Гиппелю), но еще тяжелее было пережить то, что у привлекательной Доры появился еще один любовник. Сам же Гофман был далеко не красавцем, а вдобавок еще и маленького роста, тщедушного телосложения и слабого здоровья. То, что для Хатт было интрижкой, средством от скуки, для впечатлительного нервного Гофмана было первой и большой любовью.

По совету родственников, едва приступивший к работе судебного следователя Гофман отправился в силезский город Глогау, где дядя Иоганн Людвиг служил советником верховного суда.

В ту пору Эрнст еще не ворчал на нелюбимую работу, которая-де отвлекает его от творчества. Он вполне был озабочен карьерой и именно в практических целях согласился на помолвку с кузиной Минной, дочерью дяди, который получил должность тайного советника верховного трибунала в Берлине. Но дело было не только в холодном расчете. В семье Иоганна Людвига Гофман впервые за долгие годы почувствовал, что такое спокойствие и стабильность. «К этому гостеприимному гнезду я прикован узами, которые охотно несу, поскольку они в то же время обеспечивают целостность и меня самого», – признавался он в письме другу Гиппелю.

Еще в пору студенчества Гофманом овладела, по его собственному выражению, «фурия сочинительства, писания музыки и романов». К тому времени относятся его первые прозаические опыты «Корнаро, мемуары графа Юлиуса фон С.» и «Таинственный» (эти рукописи не уцелели) и первые музыкальные пьесы.

[embed]https://profile.ru/culture/sparring-kotoryj-vsegda-s-toboj-1...[/embed]

В Голгау благодаря знакомству с художником Алоисом Молинари он много рисовал и даже помогал тому расписывать иезуитскую церковь. Но в основном он делал этюды, не зная, в каком направлении стоит двинуться как живописцу. С литературой тоже все было неопределенно: еще не найдя своего стиля, Гофман рассеянно набрасывал путевые заметки.

Зато по переезде в Берлин в нем проснулся композитор. Он брал уроки композиции у своего земляка, уроженца Кёнигсберга Иоганна Рейхардта, в прошлом придворного капельмейстера Фридриха Великого.

Гофман ценил Рейхардта, но считал слишком рациональным. Фантазию, которую этот учитель сковывал узами логики, Гофман хотел отпустить на волю, где она, «разрывая все оковы, должна парить в смелом полете и неосознанно вдохновенно касаться струн, звуки которых, доносясь из вышних, чудесных сфер, находят отклик в наших душах». Таково было кредо Гофмана – и в музыке, и в литературе.

Его главным кумиром был солнечный гений Моцарт. В его честь Гофман в начале 1800-х поменял свое третье имя, превратившись из Эрнста Теодора Вильгельма в Эрнста Теодора Амадея.

В Берлине Гофман сдружился с гитаристом Францем фон Гольбейном. Тот оставил чиновничью карьеру ради сцены, на которой выступал под именем Франческо Фонтано – итальянская музыка тогда еще была у немцев в почете. Гофмана постоянно тянуло сделать то же самое: бросить службу и заниматься только искусством. Под влиянием Гольбейна он сочинил несколько пьес для гитары, а к 1799 году был готов трехчастный зингшпиль «Маска».

[embed]https://profile.ru/culture/210-let-rihardu-vagneru-kompozito...[/embed]

Зингшпиль (от слов «пение» и «игра») был популярной театрально-музыкальной формой тех лет. К этому жанру относят «Директора театра» и «Волшебную флейту» Моцарта.

Гофман пытался пристроить «Маску» в Королевский национальный театр, посылал партитуру королеве Луизе, но без успеха. В 1801-м ему все же удалось дебютировать как композитору, поставив зингшпиль «Шутка, хитрость и месть» на слова Гёте. Это случилось уже в Познани, где Гофман получил должность асессора в окружном суде. Дебют в провинции – да не просто провинции, а на оккупированной в те годы немцами польской территории – не выглядел триумфом (да и Гёте, которого наш герой постарался поставить в известность, проигнорировал это событие), но Гофман все равно был доволен.

Пройдет еще полтора десятка лет, прежде чем он, представив публике оперу «Ундина», получит хотя бы часть желанного признания. «Ундина» теперь считается одной из отправных точек немецкого музыкального романтизма, она оказала сильное влияние на Вебера, Вагнера и других классиков, но сам ее автор так и не стал композитором первого ряда.

У современного немецкого философа Рюдигера Сафрански есть теория о том, что гофмановская музыкальная мечта не осуществилась именно потому, что «от музыки он ждал слишком многого, чтобы не сказать – всего; она должна была стать способом реализации его "подлинной" жизни. При таком притязании на карту ставится слишком много, а именно – вся жизнь. Когда действуешь подобным образом, рука не может быть легкой. Скованность не оставляет надежды на успех». Тому самому полету фантазии, о котором говорил наш герой, мешал груз ожиданий.

Зато «легкая рука» оказалась у Гофмана в литературе, которую он отнюдь не рассматривал как дело всей жизни. Именно благодаря такому непринужденному отношению его писательский талант смог раскрыться в полной мере.

В Познани Гофман не только дебютировал как композитор, но и нашел себе жену, Михалину, дочь отставного секретаря магистрата. Помолвка с кузиной была забыта. Более того, чтобы венчаться с полькой, Гофман с легкостью перешел из протестантизма в католичество.

[caption id="attachment_1811895" align="alignright" width="312"] Рисунок Гофмана[/caption]

Но в должности познанского асессора Гофман надолго не задержался. Виной тому его давняя склонность к рискованным шуткам. Он рисовал карикатуры на местную знать и раздавал их во время бала-маскарада. Маска не спасла, начальство юмора не оценило и в качестве наказания художника перевели в городок Плоцк.

Томясь в Плоцке, Гофман впервые опубликовал свой текст – эссе о музыке «Письмо монаха своему столичному другу» появилось в берлинском журнале «Прямодушный». То, что эту статью приняли к печати, очень воодушевило Эрнста. В дневнике он отметил: «Теперь я намерен приняться за книгу!» Тем не менее литературу в ту пору он воспринимал не как призвание, а скорее как род терапии. «Если ты испытываешь неудовольствие, то начинай писать роман – это отличное лекарство», – говорил он товарищу.

А тем временем благодаря заступничеству друзей Гофман был помилован и вернулся в Варшаву, где получил должность правительственного советника. Он сочинил новый зингшпиль «Веселые музыканты», а также музыку к спектаклю «Крест на Балтике» и стал одним из учредителей варшавского «Музыкального общества», собственноручно оформив его резиденцию.

В Варшаве у Эрнста и Миши, как наш герой звал свою жену, родилась дочь Цецилия. Казалось, что жизнь налаживается, но хрупкое гофмановское счастье разрушил Наполеон.

Осенью 1806-го французы заняли Варшаву, и все прусские учреждения были закрыты. Гофман отправил Мишу и Цецилию к родственникам, а сам с большим трудом перебрался в Берлин. Там в августе 1807 года он получил известие о том, что дочь погибла. Карета, в которой были они с матерью, перевернулась на дороге; Михалина едва выжила, Цецилия – нет.

[embed]https://profile.ru/culture/legko-li-byt-chelovekom-125-let-p...[/embed]

В Берлине Гофман бедствовал, пытаясь воплотить свою идею фикс: вести образ жизни свободного художника. Он пробовал себя в качестве книжного иллюстратора, а затем дал объявление в газете «Имперский вестник», предлагая свои услуги дирижера и композитора театрам и частным капеллам.

Объявление заинтересовало частный театр города Бамберга на юге Германии. Но пока Гофман несколько месяцев ждал окончательного решения, от хронического недоедания он начал уже сомневаться в правильности желания жить одним только творчеством. «Я склоняюсь к мысли, что мне, помимо занятий искусством, следовало бы продолжать государственную службу, трезво смотреть на вещи и не поддаваться эгоизму, который, если можно так выразиться, делает профессионального художника ни на что не годным», – докладывал он другу Гиппелю.

Но все же театр Бамберга согласился взять Гофмана на работу, и осенью 1808-го он прибыл на место, захватив по дороге Мишу, которая после аварии была в состоянии полуинвалида.

В Бамберге Гофман быстро рассорился с директором театра и вынужден был добывать хлеб насущный уроками музыки. От безысходности он попробовал писать очерки для издававшейся в Лейпциге «Всеобщей музыкальной газеты». В начале 1809 года в ней появился первый из текстов Гофмана – «Кавалер Глюк».

Это не была музыкальная статья в общепринятом смысле. Это была художественная новелла, построенная вокруг музыки композитора Глюка. Она оказалась так хороша, что у Гофмана-писателя вскоре появились не только почитатели – нашелся человек, вызвавшийся финансировать издание его книг, виноторговец Кунц.

[embed]https://profile.ru/culture/vechno-staryj-vechno-pyanyj-100-l...[/embed]

Вместе с литературными успехами налаживалась и музыкальная деятельность: в 1810-м директором бамбергского театра назначили старого гофмановского приятеля Гольбейна. Вместе они поставили множество спектаклей, в которых Гофман был и режиссером, и композитором, и автором декораций.

Но жизнь его оставалась верна принципу двойственности: в каждом счастливом периоде зрело зерно будущих несчастий. На этот раз всё дело испортила несчастная любовь к Юлии Марк, девушке, которую он обучал музыке. Да, знакомый мотив, но на этот раз ученица была намного моложе Гофмана, и, когда чувства нашего героя стали известны семье возлюбленной, разразился скандал.

Гофман счел за благо покинуть Бамберг, воспользовавшись предложением стать капельмейстером (музыкальным руководителем) оперного коллектива, выступавшего в Лейпциге и Дрездене. Его кандидатуру рекомендовали редакторы «Всеобщей музыкальной газеты».

Но и эту весьма перспективную работу Гофман вскоре потерял. В тот период ему пришлось пережить немало сложных моментов, поскольку его новая служба совпала с «Битвой народов», разгромом бежавшей из России наполеоновской армии под Лейпцигом в 1813 году. Но все это казалось увлеченному музыкой Гофману мелочами по сравнению с творческими разногласиями, начавшимися у него с директором коллектива Секондой. Меньше чем через год наш герой был уволен.

Гофман унывал, все чаще прикладывался к бутылке, страдал от ревматизма и десятка других болезней. Ситуация могла показаться печальной, если бы не одно «но», которое Эрнст Теодор Амадей словно бы не замечал – на фоне музыкальных неудач неуклонно росла его писательская слава.

В 1814 году вышли первые два тома четырехтомника «Фантазии в манере Кало», состоявшие в основном из новелл, ранее опубликованных в газете, и нескольких новых, например сказки «Золотой горшок». Со всех сторон на Гофмана сыпались похвалы; они ему льстили, но он упорно продолжал считать себя в первую очередь композитором.

Проза Гофмана переплетена с музыкой. Одним из выдуманных им персонажей был капельмейстер Иоганнес Крейслер, от имени которого написан цикл очерков «Крейслериана» и который позже стал героем гофмановского романа «Житейские воззрения кота Мурра». Крейслер – альтер эго Гофмана, гениальный музыкант, рассказывающий о себе, как мог бы рассказывать сам автор, если бы кто-то заинтересовался его жизнью в музыке.

[caption id="attachment_1811902" align="aligncenter" width="1200"] Немецкий актер Людвиг Девриент и Гофман в винной таверне «Люттер и Вегенер»[/caption]

Гофман писал прозу, но русские критики XIX века часто называли его поэтом, имея в виду поэтичность его видения мира. Романтики с радостью признали в нем своего. С этим течением Гофмана действительно роднило многое, и прежде всего резкое неприятие мещанства, бюргерства и вообще современных ему общественных порядков.

Но, в отличие от большинства романтиков, фантазия не влекла писателя в какое-то приукрашенное прекрасное Средневековье или экзотические страны. Он словно видел второй план привычной реальности: мир волшебства, ужаса и тайны, обычно скрытый от человеческих глаз. Гофман стал родоначальником магического реализма. Гоголь, Булгаков, Маркес, Борхес, Мамлеев шли по его стопам.

[embed]https://profile.ru/culture/cherez-300-let-posle-svoej-smerti...[/embed]

Сама эпоха начала XIX века подкидывала Гофману много идей для творчества. В 1801 году он ездил в Данциг на выставку кукол-автоматов, первых роботов-андроидов: считалось, что наука скоро сможет создавать людей не хуже, чем это получается у Творца. Этому самонадеянному соперничеству с Богом, ставшему модным в эпоху просвещения, Гофман посвятил своего знаменитого «Песочного человека», недвусмысленно показав темную дьявольскую природу подобных притязаний. Сегодня, когда люди так увлечены развитием искусственного интеллекта, эти мысли Гофмана особенно актуальны.

От романтиков его отличало и полное отсутствие пафоса. Вместо него – сатира, сарказм и тонкий юмор. Гофман не верил в преображение мира высокими идеями и героями-одиночками, он просто изображал мир, каким его видел, с его таинственной «изнанкой».

Период литературного творчества Гофмана длился немногим более 10 лет, но за это время он создал объемный корпус сочинений, включающий романы «Эликсиры сатаны» (1815), «Житейские воззрения кота Мурра» (1821), «Повелитель блох» (1822), эссе, пьесы и десятки новелл – его любимый жанр, – составивших сборники «Фантазии в манере Кало», «Ночные этюды» и «Серапионовы братья». К новеллам относится и то, что впоследствии стало считаться сказками, как, например, «Приключение в ночь на Новый год», и то, что сказками назвать уже непросто, например сумрачно-готический «Майорат».

Когда стало казаться, что нет иного выхода, как полностью переключиться на литературу, судьба послала Гофману, уже 40 лет отроду, самый большой композиторский успех – оперу «Ундина» (1816). И хотя этот триумф оборвался в совершенно гофмановском стиле – после 14 спектаклей театр сгорел дотла и «Ундину» уже не возобновили, а повторить такой успех у Гофмана так и не получилось, – но все же он получил свой звездный час.

Пожар усилил мистико-романтический ореол, который к тому моменту уже сгустился вокруг Гофмана. Шведский писатель Пер Даниель Аттербум вспоминал, как увидел Гофмана во время этого происшествия: «Он глядел из окна своей квартиры, расположенной на Жандармском рынке, и зарево освещало его маленькое сухое лицо, под маской которого в то мгновение, наверное, таились десятки всевозможных сказок и чудес».

[caption id="attachment_1811896" align="alignright" width="362"] Гофман в последние годы жизни[/caption]

Глядя на огонь, пожиравший театр, Гофман вряд ли предполагал, что ему самому осталось жить всего шесть лет. С 1814 года он находился в Берлине и был там, можно сказать, звездой, причем молва шла не только о его книгах, но и о юридической работе, к которой он вернулся после многолетнего перерыва.

Гофман служил сначала в апелляционном суде, а потом стал членом «Непосредственной следственной комиссии по выявлению изменнических связей и других опасных происков». И тут-то имя Гофмана прогремело так, что даже сам Бетховен прислал ему восхищенное письмо. Увы, хвалил он не музыку Гофмана, как тому хотелось бы, а его гражданское мужество, но и такую похвалу получить от кумира было приятно.

А дело в том, что, будучи членом довольно реакционной комиссии, Гофман встал на сторону не обвинителей, а обвиняемых «изменников», поддержав иск против начальника полиции. И сделал это так умело, что процесс принял очень серьезный оборот. Параллельно Гофман писал роман «Повелитель блох», едкую сатиру на прусскую власть, тираж которого был арестован.

Все эти треволнения подкосили и без того слабое здоровье Гофмана, и у него начал развиваться паралич. Последний год жизни он уже не писал, а диктовал свои сочинения и речи для суда. Однажды он проснулся и ощутил, что боль, терзавшая его тело, ушла. Обрадовавшись было, он вскоре понял причину: паралич добрался до шеи. Через сутки Гофман скончался, ему было всего 46 лет.

Вскоре после смерти популярность Гофмана на родине начала угасать, не в последнюю очередь из-за излишнего доверия немцев к авторитету Гёте, считавшего, что гофмановские писания – не более чем болезненный бред. Совсем другой была реакция на Гофмана в Америке и России, да и во Франции к нему всегда относились с почтением. Одним из главных гофмановских последователей среди американцев стал Эдгар По. Кстати, его принято считать родоначальником детективного жанра, но Гофман написал детектив еще раньше: это была новелла 1818 года «Мадемуазель де Скюдери».

В России же Гофмана и вовсе почитали «как отца родного». Белинский провозгласил его «одним из величайших немецких поэтов, живописцев внутреннего мира», для Достоевского Гофман был одним из важнейших писателей. «Вспоминали о Гофмане, о котором столько мы говорили, столько читали его», – писал он старшему брату Михаилу. Гофману подражали Гоголь и Одоевский. Хорошо заметен «гофмановский след» в «Пиковой даме» Пушкина. Очень серьезно относился к Гофману и философ Владимир Соловьёв.

Мечта Гофмана о том, чтобы попасть в историю музыки, осуществилась неожиданным образом: не только благодаря балету Чайковского «Щелкунчик», самого популярного в мире рождественского и новогоднего представления, но и в виде нескольких опер, самой известной из которых можно считать «Сказки Гофмана» француза Жака Оффенбаха.

Даже если бы от Гофмана остались только те несколько самых известных сказочных новелл, его влияние на мировую культуру все равно был бы огромно: спектаклей, фильмов и мультфильмов по их мотивам просто не счесть. Но Гофман оставил нам гораздо больше, и погружение в его литературный мир – одно из самых увлекательных путешествий, доступных тем, кто любит читать.