Комикс с двумя антрактами: «Идоменей, царь Критский» в Мариинском театре
Дебютная работа Романа Кочержевского в качестве оперного режиссера стала экспериментом для Мариинского театра в целом: наверное, впервые здесь так призывно и откровенно обратились к публике будущего, непривычной к глубинам жанра. Удачен ли разговор на новом языке, сказать пока решительно невозможно.
Кочержевский начинал карьеру на петербургской драматической сцене и сразу же вошел в число наиболее интересных молодых актеров — с благодарностью вспоминаю его Треплева в спектакле Олега Левакова «Чайка», шедшем в театре имени Ленинградского совета. Затем Роман Кочержевский превратился в постановщика драматического театра более, чем федерального масштаба — от Сахалина до Сухума, теперь настал черед оперы. Очевидно, что открывшийся перед режиссером волшебный мир академического музыкального жанра подействовал вдохновляюще: действо отложилось в памяти, эффект впечатляющий, пусть с точки зрения классического посетителя Мариинского театра в этой опере как постановке не получилось почти ничего. Но труд виден, любовь к материалу — тоже, так что шпынять Кочержевского не за что. Бывали дебюты драмрежиссеров на оперных подмостках куда странней — взять хоть «Царскую невесту» Могучего в Михайловском театре: лет десять прошло, а до сих пор испанский стыд.
В предпремьерном разговоре с прессой Роман Кочержевский заявил без обиняков, что зрителю будет предложен комикс, выполненный в эстетике древнегреческих краснофигурных ваз и сопровождаемый обширным информационным текстовым и графическим бэкграундом, объясняющим, что к чему в представляемом античном мире. Что ж, комикс на то и комикс, чтобы пользователям предъявлять факты в лоб — такова особенность этого художественного языка.
Не то opera seria — «серьезная опера» — почтенный жанр, в котором Моцарт решил сложное повествование «Идоменея», одного из самых психологичных мифов древней Греции. От оригинальной трагической развязки композитор ушел: сочинение писалось для карнавала, и минорный финал был совсем не к месту. Но весь арсенал выразительных средств — музыкальный текст и арии, требующие высокого мастерства, впечатляющие выступления хора, а также хореографические вставки — был использован по полной. Разумеется, в комикс все это никак не помещается: в премьере есть купюры, балет выкинули полностью, но все равно получилось представление сразу с двумя антрактами с общей вовсе не рекордной продолжительностью в три часа с копейками. Такой формат также понятен: новое поколение, на которое явно рассчитан спектакль, попросту перегреется, если один акт будет длиться больше часа.
Итак, моцартовские длинноты с частью украшательств были удалены. Зато чего было в избытке, так это титров, пояснительных надписей и картинок, как в учебниках. Вот Троя, вот троянский конь, вот греки — никакие не видеодекорации, а прямо схема. Слова либретто дополнили текстом на снующем по сцене экране, который описывал, что именно ощущает тот или иной персонаж, пропевающий в конкретный момент свою арию — редкостный пример режиссерского самоотречения. Занавес был превращен в галерею, изображающую действующих лиц снова с сопроводиловкой, разъясняющих мотивацию их поступков. После каждого акта и накануне следующего картинки с подписями сменялись, а очередной подъем занавеса вдобавок сопровождался бегущим описанием краткого содержания предыдущего действия. Публика благодарно смеялась и рукоплескала.
То, что в новой постановке упор сделан на видеооформление, было объявлено загодя. Но к такой грандиозности масштабов применения все еще новой для оперы образности вряд ли можно было мысленно приготовиться. Из традиционного реквизита зритель увидел стол с картой военных действий, храмовый жертвенник размером с тумбочку и прочие крайне немногочисленные мелочи. Все остальное — плоды трудов режиссера мультимедиа Глеба Фильштинского и видеохудожника Игоря Домашкевича, превратившие гравюры в интерьеры и экстерьеры волшебной Сидонии, античного критского царства, а также давшие возможность вдоволь разгуляться анимированному штормовому морю.
Были и другие поводы для восторгов. Искусственные интеллектуальные технологии оживили не только водную стихию, но и гневающегося Нептуна, пыхавшего молниями и наславшего на клятвопреступный народ Крита крайне эффектное чудище с щупальцами, змеиными отростками и сатанинским оком. Пока все эти морепродукты крушили город, исполнительски возвысился хор, роль которого в античном повествовании переоценить невозможно — и здесь нельзя не адресовать самые теплые слова его участникам, а также хормейстерам Константину Рылову и Павлу Теплову. Перед спектаклем место Валерия Гергиева за пультом занял Гурген Петросян — и мы услышали крайне деликатного, если не сказать негромкого Моцарта. Основные партии также прозвучали почти интимно, несмотря на подразумеваемый накал страстей: иногда приходилось физически вслушиваться. Большую работу показал Александр Михайлов: прописанная Моцартом под конкретного первого исполнителя партия Идоменея — теноровая, а по чести должна была бы принадлежать басу. Отсюда и особый психологизм, требующий тщательной вокальной проработки, которую предъявил Михайлов, пусть местами и несколько удививший не вполне ожидаемым тембральным решением. Партия Идаманта, сына Идоменея, чудесно легла на голос Дарии Росицкой: приглашенное из театра «Зазеркалье» сопрано прозвучало эффектно и даже задорно. Нежного вида исполнительница ничуть не колола взгляд, представ в юношеском облике со вполне органичной вирильной пластикой. Стоит отметить, что в премьерных списках на эту роль значатся и тенора, в полном соответствии со сложившейся традицией, допускающий к партии Идаманта также и меццо, и контратеноров.
Но в первый вечер главным событием стала и не эта, и ни титульная партия: громкие восторги публики собрала исполнительница роли Электры Анжелика Минасова. В своей безответной любви к Идаманту царевна восходит к безумию, Минасова блестяще проделала этот путь и вокально, и пластически. Ее голос и ласкал, и проклинал, и угрожал, и страдал достоверно, драматично, остро — эта линия стала главной в спектакле, хотели того или нет постановщики.
Еще одна удача — работа художника по костюмам Антонии Шестаковой. Если о достоверности конструкции греческих драпировок кто-то спорит (а кто когда видел оригинальные античные одеяния?), то цветовое решение покоряет несомненно. Глаз радуется самым разнообразным оттенкам тканей — от царственного золота до сакрального пурпура. Но одежды хористов, вышедших в образах жрецов и жриц — отдельный хроматический акцент. Платья-хитоны цвета бургунди и отсылающие к золоту Трои мужские ожерелья на одеяниях то ли полуночно-синего цвета, то ли оттенка берлинской лазури — та самая деталь третьего плана, которая придает общей картинке эстетическую завершенность и возвышенность. Прекрасный ход и запоминающееся решение.
Кажется, что спектакль Романа Кочержевского побуждает к ироничному восприятию. Нет, только отчасти. Можно сколько угодно пенять команде постановщиков, указывая на упрощения, непонимание сути и методов оперного искусства и так далее. Но сделан важный шаг — навстречу зрителю, который в будущем придет в оперные залы в целом, не только в Мариинский театр. Опера, изначально народное зрелище, стала нынче элитарным видом искусства и будет занимать эту нишу впредь. Но без новой крови не обойтись, иначе жизнь покинет академические площадки. Донести мировое музыкальное наследие до новых ушей и глаз, буквально объяснить, что здесь и как — благородная и часто неблагодарная для творческого имиджа задача. В Мариинском театре помимо большой работы с детской аудитории, теперь говорят и с теми, кто не знаком с Моцартом с колыбели. Первые отклики в сети уже есть: «Короче, классная постановка». Что бы это ни значило.
Фото: Наташа Разина/Мариинский театр