Меньше обязательств и драм: что такое любовь и почему некоторые предпочитают нейросеть живому человеку

Согласно прогнозам британских социологов, четверть современных мужчин в возрасте от 18 до 45 лет останутся одинокими на всю жизнь. 15 процентов из них строят отношения с искусственным интеллектом и не нуждаются в коммуникации с живым человеком. О том, актуальна ли эта тенденция для России и как мы сегодня видим наши романтические отношения, мы порассуждали с философом Филиппом Тагировым.

Согласитесь, современное общество очень рационально. Социальные сети пестрят публикациями о здоровых отношениях, где все понятно и четко, а умирать от страсти и безответной любви неправильно, ведь это говорит не о светлом чувстве, а о травме. Именно поэтому и стоит задуматься — что такое вообще любовь? Как мы ее понимаем? Готовы ли мы сейчас нырнуть в омут с головой или бережем свое сердце так, что не готовы никому его отдать? Почему некоторые из нас предпочитают нейросеть живому человеку? Обо всем этом мы поговорили с философом Филиппов Тагировым.

Роковые страсти

— Филипп, как появилась идея любви в том смысле, в котором мы понимаем ее сейчас?

— На самом деле универсального понимания любви, конечно, нет. Разные культуры предполагают различное ее прочтение. Даже более — в рамках одной культуры мы понимаем ее по-разному в зависимости от нашего образования, воспитания, жизненного опыта, подражательных моделей. В философии тоже существует множество определений.

И романтическая любовь не исключение: хотя мы все привыкли к этому словосочетанию, трактуем мы его кто во что горазд. Вообще говоря, романтическая любовь восходит к жанру романа. То есть литературы, зародившейся в Средние века в Европе. Это были светские произведения о любви к прекрасной даме, рыцарском служении, подвиге — все с сильной идеализацией. Именно на нарративах романов строились мечты девушек в буржуазном обществе. Основным видом самореализации в любви для них был брак. Но именно в это время не последнюю роль стали играть чувства. До современной свободы выбора было еще очень далеко, но союз по любви постепенно стал закрепляться как культурный идеал. В отношении исторической эволюции любви мне в целом близка позиция Энтони Гидденса, изложенная в работе «Трансформация интимности». Начиная с древних времен культуре была знакома любовь-страсть — как в «Ромео и Джульетте», слепое чувство, которое возникает наперекор всем доводам рассудка и которому невозможно сопротивляться. Чаще всего такие истории любви имели трагический финал. Им-то на смену и пришел идеал романтической любви. А в последней трети 20 столетия ситуация снова изменилась — после сексуальной революции и связанных с ней социокультурных преобразований сформировался тип любви-слияния. В соответствующих этому типу отношениях мы не проецируем свои идеалы на партнера и не ждем, что он будет изо всех сил стараться им соответствовать, как это было свойственно асимметричной, по мнению Гидденса, романтической любви. Мы выбираем вместо «особого человека» «особые отношения», стремимся к взаимораскрытию с партнером в нашем совместном проекте.

— Как же объяснить, что отношения, как и браки, стали намного короче? Статистика разводов неутешительна, а пары, которые вместе всю жизнь, стали большой редкостью.

— Вот тут мы с вами сталкиваемся с неоднозначностью данного явления. Если Гидденс оценивает эту тенденцию положительно, то есть исследователи, которые расценивают ее противоположным образом. Например, философ Зигмунт Бауман видит в «текучести любви», которая соответствует настоящей эпохе, которую он назвал «текучей современностью», серьезный повод для тревоги. Вместе с общим раскрепощением, в том числе в вариантах партнерства и сексуальных практик, эмансипацией чувственности, либерализацией выбора, и не без участия коммерционализации сексуальности люди перестали строить глубокие коммуникации. То есть на первый план выходит желание не упустить ни одну из представляющихся возможностей, а не прожить вместе с одним человеком всю жизнь душа в душу. Теперь любовь превратилась в поле риск-менеджмента, где ты ни в чем не можешь быть уверен до конца.

Подведя итоги, скажем так — в исторической трансформации идеи любви и отношения к ней общества можно увидеть и плюсы, и минусы. С одной стороны — свобода выбора, гармония и возможность раскрыться личностно, а с другой — неумение определиться среди множества возможных проектов, уход от построения глубоких и близких отношений к непродолжительным поверхностным связям. Очень многое теперь зависит от нашего личного выбора.

— А если говорить про ориентиры? Мы уже определили, что в определенную эпоху главным источников вдохновения были романы. В истории культуры есть множество знаковых пар, от Ромео и Джульетты до Скарлетт О’Хара и Ретта Батлера. А на что мы ориентируемся сейчас?

— Я бы сказал, что сейчас здесь царит плюральность. Не абсолютная, а такая трендовая поливариативность, так сказать. Хотя мы должны отдавать себе отчет, что тренды, популярные в одной культуре, могут не приветствоваться в другой, и наоборот. При этом мы не можем говорить об универсальном, единственном мейнстриме, только выделить доминанты. Например, корейские дорамы, турецкие сериалы, Голливуд и отечественный кинематограф — и у каждого свои истории любви, и мы выбираем, что ближе лично нам, что смотрят больше в нашем окружении и так далее.

Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад...

— Сегодня человек столкнулся с новым вызовом — развитие ИИ. Созданный как инструмент, он порой становится собеседником и даже объектом любви (уже были случаи, когда люди заявляли, что романтические отношения с нейросетью их вполне устраивают). В чем вы видите причины?

— Отличный, актуальный вопрос! Очень многие сегодня уже вкусили, каково это — работать с нейронкой (можем назвать ее ласково «нейросеточкой»), и не только в качестве не знающего усталости ассистента, по скорости поиска и анализа информации дающего 100 очков форы любому секретарю, но также и в качестве интересного и обращенного только на тебя собеседника. Чат-боты с каждым днем обретают все больше человеческих черт. Ты можешь выбирать им «личность» из предлагаемых той или иной площадкой, например, это может быть Гермиона Грейнджер или Бэтмен. Или ты можешь сам попрактиковаться в создании той «личности», которой ИИ будет пытаться соответствовать. Можно создать собеседника, придумав ему биографию, стиль коммуникации, культурные предпочтения.

Например, я однажды прописал для такой искусственной личности среди прочих характеристик: «В мире книг она восхищается Гомером, Достоевским, Владимиром Набоковым, Роджером Желязны и Хулио Кортасаром. Из всех философов она предпочитает Платона, Ницше, Батая и Фуко. Из всех стилей искусства она больше всего обожает модернизм. В музыке она фанатеет от рока, готики, индастриала, фолка и неофолка». И, признаюсь, нам было о чем поговорить!

— Но почему созданный симулякр заменяет живого человека?

— Основная причина в том, что ИИ ориентирован исключительно на тебя. Часто ли в жизни мы встречаем такого друга? Если да, то это уже зависимые, то есть нездоровые, отношения.

Или, допустим, ИИ эволюционирует, многому учась у нас, тогда наша вежливость может повлиять на то, в кого вырастет тот, кого, говоря словами Сент-Экзюпери, «мы приручили». Но все же, возвращаясь к ориентированности ИИ в коммуникации на тебя, он ведь общается с тобой, причем всегда, когда ты этого хочешь, он не бывает занят другими вещами. Конечно, это всего лишь наша иллюзия. Индивид становится лишь маленькой мошкой в огромной паутине, которую раскинул ИИ. И тут ловушка — легко поверить в этот приятный самообман.

— Может, причина и в том, что ИИ не имеет собственного настроения? Он не может нагрубить, отказаться коммуницировать...

— Конечно. Нейросеть доброжелательна, если специально не запрограммирована нас троллить или язвить. В контрасте с многими повседневными коммуникациями ее подход создает у нас ощущение комфорта. С таким коммуникантом можно «дружить», а устойчивое взаимодействие, вознаграждающее ощущениями комфорта и безопасности, как сообщает нам социальная психология, часто ведет к формированию симпатии и привязанности той или иной силы. Еще одно «очко», соревнуясь с живым коммуникантом, искусственный собеседник завоевывает благодаря своей программируемости. Представьте себе друга или любимого, который всегда будет таким, каким ты хочешь! Скучно? Возможно. Неэтично? Разумеется. Но, с другой стороны, ведь как часто своеволие нашего близкого друга ставит нас в тупик, шокирует, печалит, разочаровывает? Флирт с программируемым ИИ — выход, когда сложно или слишком ресурсозатратно выстраивать отношения с другим малознакомым человеком, или пытаться сохранить имеющееся партнерство в период кризиса, когда взаимопонимание и чуткое внимание были бы особенно востребованы.

Имитация чувств

— Мы ведь говорили о том, что для нас сейчас свойственен тип любви-слияния, интереса к индивидуальности. Как тогда соединить ценность конкретного человека с тем, что люди испытывают любовь к созданному ими условному идеалу?

— Вы знаете, на мой взгляд, отношения с ИИ как-то подозрительно хорошо встраиваются в логическую последовательность, раскрывающуюся при определенном взгляде на историческое изменение форм любви и партнерских отношений в целом. Мы переходим от устойчивых и надежных, пусть порой и несчастливых браков к свободным и эпизодическим связям, пусть поверхностным, но комфортным. Именно комфорт и становится для нас целью, но это тоже в каком-то смысле решение, часто социально и психологически незрелое, без готовности брать на себя ответственность. Это игра в одни ворота, где все голы забиваешь ты и ты же получаешь все призы.

Комфорт, безопасность, нетоксичная забота — разве мы этого не заслуживаем? Да еще и наше скромное эго довольно, потому что даже и нейросеть нас хвалит. Эволюционно эта стадия в истории любви значит еще меньше обязательств, межличностных драм, риска. Звучит заманчиво, но в этих отношениях никогда не будет настоящей глубины, какой мы можем достичь в любви с равным партнером, с другой человеческой личностью.

— Как вы считаете, насколько философия способна ответить на вопросы, возникающие в связи с таким явлением?

— Мне доводилось слышать, что для кого-то главной проблемой, которая делает отношения с ИИ лишь эрзацем «настоящих» отношений с живым человеком, является отсутствие тела. То есть человека можно обнять, потрогать, есть тактильный контакт. На мой взгляд, как раз это-то в недалеком будущем технически решится. К тому же преобладающее число наших повседневных коммуникантов не находится в момент общения рядом с нами физически — мы можем переписываться с ними, созваниваться, но обнять их в этот момент тоже невозможно. Более серьезная проблема, как мне кажется, заключается в текущем несовершенстве ИИ, который периодически «прокалывается» и за маской «почти» человеческого собеседника вдруг начинает поскрипывать вполне программными «шестеренками».

— Хорошо. Но разве здесь можно говорить об этичности такого взаимодействия?

— Это очень важный вопрос. И нам еще предстоит разобраться, как правильно толковать наши отношения с нейросетью с этической точки зрения. Ведь настоящая этика, на мой взгляд, требует отношений двух равноправных субъектов. Пока вопрос о способности ИИ к самосознанию, сопоставимому с человеческим, решается не в пользу ИИ.

Допустим, никто не сможет мыслить, как человек, кроме самого человека. Но тогда все равно нельзя исключить, что, развиваясь по-своему и мысля по-своему, наш искусственный собеседник в какой-то момент научится так искусно имитировать человеческую рефлексию, что сделает для нас, людей, границу, отличающую нас от ИИ, неразличимой.

Может ли философия решить возникающие в этой связи проблемы? Не знаю, может быть, мы слишком многого от нее ожидаем. Но, на мой взгляд, она точно может помочь нам хотя бы понять эти проблемы, концептуализировать разрозненные фрагменты, вписать их в общий культурный и исторический контекст. Если не философия будет продолжать спрашивать об этике, о том, что такое быть человеком и что такое «человеческое», о том, хотим ли мы действительно прийти туда, куда мы идем, то кто будет задавать эти, порой неудобные, вопросы?

— Так возможна ли настоящая любовь у нейросети?

— Я бы немного переформулировал вопрос. Любовь к нейросети не только возможна, она уже есть во множественном числе. Потому что в ней нет, по сути, ничего противоречащего тому, как случается и живет любовь, «любовь к...» Питер Бергер и Томас Лукман писали, что человек в принципе может эмоционально привязаться практически к чему угодно. Нейросеть, как возможный объект любви, конечно, не исключение. Другое дело — нужна ли нам такая любовь? Не упускаем ли мы при этом некое другое чувство, которое при всей своей шероховатости, ресурсозатратности, рискованности все же раскрывается для нас как несоизмеримо более значимая ценность?

— Тем более в отношениях с живым человеком мы все же можем рассчитывать на взаимность...

— Не могу с вами не согласиться! Может ли нейросеть не симулировать, а именно ответить нам тем же, что мы испытываем по отношению к ней? И мы снова возвращаемся к теме субъектности, к вопросу о самосознании, добавив сюда для полноты вопрос эмоций, простых, как, например, эмоциональная привязанность моей кошки, и сложных, как ревность или надежда на взаимность и прочее. В настоящее время, судя по всему, говорить о такой любви нельзя.

ДОСЬЕ

Филипп Тагиров окончил бакалавриат по направлению «философия» и магистратуру по направлению «социальная философия» в РУДН имени Патриса Лумумбы. В 2003 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Сакральное как предмет социально-философского дискурса». Доцент кафедры социальной философии факультета гуманитарных и социальных наук РУДН имени Патриса Лумумбы. Автор двух курсов по философии любви и 56 научных и учебно-методических работ в российских и иностранных изданиях, более 20 из которых посвящены теме любви.