К пользе государства? Кем был запущен процесс гонений на Церковь в России
305 лет назад, 14 февраля 1721 года, состоялся главный акт драмы, в которую входило разорение монастырей, казни видных священнослужителей, репрессии против духовенства, гонения на монашество, изъятие церковных средств и даже запрет на разговоры о чудотворных иконах и пророчествах...
Наверняка кому-то уже показалось, что в тексте допущена опечатка. Точно ли это 1721 год? Может быть, всё вышеупомянутое происходило лет на двести позже? Всем ведь известно, что такие страсти и лишения принесла Церкви «безбожная власть большевиков», а вот в «России, которую мы потеряли», ничего подобного не могло произойти по определению...
Нет — всё точно. В тот день, 14 февраля (по старому стилю) 1721 года, состоялось торжественное открытие Духовной коллегии — нового учреждения, созданного волей Петра I. Впрочем, царь чуть ли не в тот же день передумал и назвал эту структуру Святейшим Синодом.
Сути дела это не меняло — новое название всего лишь маскировало то, что было задумано Петром уже давно, и что, наконец, осуществилось. Церковь окончательно утратила свою автономию и стала частью государственного аппарата. Своего рода министерством по делам православия — Синод часто так и называли: «Ведомство православного исповедания». К тому же, спустя примерно полтора года после открытия Святейшего Синода, Пётр указал: «Доброго офицера приставить к сему учреждению, дабы он наблюдал за архиереями». Так появилась должность обер-прокурора Святейшего Синода. Вообще-то ему надлежало быть «оком государевым», но ни в коем случае не главой Синода. Однако по факту вышло наоборот.
Причиной тому — убеждения Петра. Его религиозное чувство было очень своеобразным. Грубо говоря, царь-плотник во многом следовал старинной русской пословице: «Богу молись, а чернецам не верь». К чему добавлялось увлечение модными тогда теориями философов-механицистов, согласно которым общество и государство — это такой механизм, который, если он правильно устроен, должен работать штатно и приносить пользу. Соответственно, если возникают какие-то нештатные ситуации, надо посмотреть, насколько правильно устройство этого механизма. Вдруг там какие-то лишние детали, или, того пуще — конструктивные недочёты?
Ключевое слово — польза. И вот тут у Церкви, по мнению Петра, были серьёзные проблемы. Положим, к приходским священникам больших претензий не было — Пётр рассматривал их как государственных чиновников, назначение которых — следить за нравственным состоянием народа, воспитывать этот самый народ, а также обеспечивать нужный государству общественный настрой. Правда, чтобы эту пользу усилить, Пётр уже в 1722 году продавил в Синоде указ, согласно которому священники были обязаны доносить властям о преступных замыслах, если вдруг кто им скажет об этом на исповеди. Это, конечно, было грубейшим нарушением тайны исповеди. Но кому какое дело, если речь о пользе? Кстати, чтобы от пользы ничего не отвлекало, был продавлен также и запрет на «всякого рода суеверия». К таковым относилось, например, «разглашения о чудесах, от икон и мощей происходящих, а также о пророчествах». Словом, нынешние любители рассказывать, что в какой-то обители есть икона, исцеляющая всё, а потом и всё остальное тоже, во времена Петра сильно бы рисковали. За такие штучки полагалось вырывание ноздрей и вправление мозгов на галерах. То же самое касалось тех, кто вздумал бы уверять, что «причастие всё лечит». Указ о «Неупотреблении Святых Тайн за лекарство аптекарское» исполняли ревностно.
Впрочем, больших неудобств приходским священникам это не доставляло. Зато к монахам царь-плотник относился, можно сказать, беспощадно: «Немало от них зла происходит, понеже большая часть тунеядцы суть. Что же прибыль обществу от сего? Бегут от податей да от лености, дабы даром хлеб есть. А говорят, что молятся, то и все мы молимся».
Чтобы от монахов была какая-то польза, Пётр ещё в 1701 году запретил монастырям пользоваться их же доходами. Отныне деньги поступали в казну, а на каждого монаха устанавливалась норма годового содержания — 10 рублей и 10 четвертей хлеба. При таких раскладах количество монастырей стало постепенно сокращаться само собой.
Ну а то, что творилось с иерархами, должно, по идее, свести все разговоры о «страшных гонениях на Церковь в советские годы» к нулю. Всё завертелось ещё при Петре, который, расследуя дело своего сына, царевича Алексея, обнаружил, что в нём замешано около 143 священнослужителей, причём многие из них были как раз иерархами. Полетели головы — в частности, был колесован епископ Ростовский и Ярославский Досифей. Но это были ещё цветочки. Племянница Петра, императрица Анна Иоанновна, правившая с 1730 по 1740 годы, повела дело с размахом. Только в период с 1732 по 1733 год приговорённые Тайной канцелярией священнослужители составили почти 38% от общего числа осуждённых...
Ничего хорошего из такого вот слияния государства и Церкви не вышло. Пётр и его преемники настолько закрутили гайки, что революция 1917 года священниками воспринималась, как говорится, на ура. Едва узнав об отречении последнего русского императора, многие иерархи поспешили выразить свой восторг. Некоторые доходили до абсурда, как, например, епископ Александровский Михаил, сравнивший русских царей со слугами Сатаны: «Воскрес Христос — и пали рабские дьявольские цепи. Пал самодержавный строй, этот деспотический режим — и рушились путы, которыми окована была вся жизнь человека от утробы матери и до могильной гробовой доски»...