Муж похоронил свою супругу, но через неделю она вернулась: лучше бы не открывал дверь никогда
История о смерти, в которой муж никак не ожидал увидеть свою жену после ее же ухода из жизни.
Лиду похоронили во вторник. День выдался на редкость ясным для октября. Земля была уже твёрдой, смёрзшейся, и комья, которые я бросал на крышку гроба, стучали по дереву сухо и гулко, как камни. Этот звук до сих пор стоит в ушах у ее мужа. Звук конца.
В пустом доме все кричало о ней. Её цветастый платок на спинке стула, недоконченное вязание в корзинке у печи, едва уловимый запах ванили и сушёных трав, который, казалось, навсегда въелся в стены.
Дом, где супруги прожили тридцать лет, слышал много смеха, споров, объятий, молчания вдвоём. А теперь осталась только тишина. Оглушающая, всепоглощающая тишина.
Болезнь унесла её за три дня. Она просто угасала. Становилась всё тише, прозрачнее, будто её вымывало из этого мира. Врачи из райцентра разводили руками — ни температуры, ни кашля, просто необъяснимое увядание.
Первая неделя была как в тумане. А ровно через неделю в дверь постучали. На крыльце стояла Лида.
Живая. Из плоти и крови. В том самом платье, в котором ее похоронили. Только платье было чистое, а сама она выглядела здоровой. Щёки румяные, глаза ясные. Это казалось бредом, но в то же время чудом.
— Лида… Лидуша…
— Я дома, Стёпа.
И вот тут первая ледяная иголка ужаса коснулась Степы. Это был её голос. Но звук шёл из её горла, а будто рождался сразу везде.
Она вошла в дом и села в своё кресло у окна. Всю ту ночь он не сомкнул глаз. Она сидела, идеально прямая, неподвижная, и смотрела в тёмное окно. Она не спала. Она не дышала.
Степан так отчаянно хотел, чтобы это была Лида, что готов был игнорировать всё. Днями напролёт она просто сидела в доме. Она не ела. Не пила. Кожа её была прохладной, как у камня, и пахла не ванилью, а сырой землёй и прелой листвой. Она помнила всё, что знала Лида, но помнила, как машина – без чувств, без смеха, без слёз.
На третью ночь она ушла. Я выскользнул за ней. На краю нашего огорода, там, где он граничил с лесом, она стояла и смотрела в чащу. Она была не одна. Из темноты вышли трое других. И они «говорили» — обменивались гулкими, вибрирующими звуками, похожими на странное, хоровое пение.
Я пошёл к бабке Дарье, которой было под сто лет. Я рассказал ей всё. Она слушала молча, глядя на меня выцветшими, но ясными глазами:
— Худо твоё дело, Степан. Иногда, как присмотрит себе тайга человека, так и начинает его звать. Тихонько, шёпотом. Человек чахнет, сохнет, а врачи только руками разводят. Лес твою Лиду позвал, а тебе куклу оставил.
— Что же мне делать?
— А что тут сделаешь? Можешь жить с ней. Кукла она смирная. Вреда не причинит, если не перечить ей. А можешь прогнать. Но для этого тебе придётся её от себя оторвать. По-настоящему.
Она снова пришли. Ночь перед решением стала последней каплей. Она встала из своего кресла и подошла, позвав с собой. Это было приглашение в тот тихий, безмолвный хоровод у кромки леса.
Но Степа знал, что эта кукла – это ловушка. Приманка. Решимость пришла на следующее утро.
— Ты не Лида. Ты — моя тоска. Моё горе. Ты — память о ней, но ты не она. А я больше не могу так жить.
Он достал старый сундук, где были воспоминания об умершей жене: подвенечное платье, прядь её волос, письма.
— Я люблю её, поэтому я отпускаю её. А тебя я отпускаю вместе с ней.
И он поджег спичкой уголок старого письма. Существо в кресле вдруг вздрогнуло. Её очертания начали дрожать, становиться прозрачными. Она вытекла за порог и растворилась в ночной темноте.
Степа остался один. В избе больше не пахло лесом. Вернулся запах остывающей золы и старого, жилого дома. Впервые за эту страшную неделю он заплакал. Но в этих слезах было не только горе, но и облегчение. Он был снова один. Но был свободен.