«Главное, чтобы нам оставили порох и патроны»: Бажин — о развитии биатлона, работе с Каминским и встрече с Бьорндаленом

Доля везения в биатлоне всегда присутствует, потому что результат зависит не только от готовности спортсмена, но и от массы других нюансов — в том числе миллиграммов пороха в патроне. Такого мнения придерживается Кирилл Бажин — один из лидеров общих зачётов Кубков России и Содружества. В интервью RT он рассказал, по какой причине предпочёл работать с тренерской бригадой Юрия Каминского, объяснил, почему, скорее всего, не уступает с соотечественниками иностранным коллегам, и вспомнил, как впервые встретился с Уле‑Эйнаром Бьорндаленом.

— На момент вашего прихода в сборную России там существовала достаточно ограниченная группа лидеров, от которых на любых соревнованиях по умолчанию ждали результата. И вдруг в этой группе появляетесь вы. Какой момент в карьере стал поводом сказать самому себе: «Я не хуже, чем они»?

— На самом деле очень хороший вопрос. Надо, наверное, шагнуть немножко назад, чтобы на него ответить. Наверное, я стал понимать это только в последние два сезона, когда вошёл в общем рейтинге в четвёрку лучших. Хорошие гонки случались и раньше, но были, скорее, единичными. В 2021‑м вроде бы уже почти отобрался на взрослые международные старты, но так никуда и не поехал — постоянно что‑то притормаживало, не позволяло подняться высоко. А в позапрошлом сезоне, когда пришёл в группу Юрия Каминского, уже стал понимать: если хочу чего‑то добиться, надо стабильно показывать результаты.

— Ваш выбор тренерской бригады — для меня ещё одна загадка. Вы в своё время работали с Михаилом Шашиловым, не раз говорили, как сильно привлекает вас сотрудничество с такими специалистами‑аналитиками, как Дмитрий Шукалович и Сергей Башкиров, но предпочли пойти к специалисту «старой школы», с которым, как показывает практика, оказались способны сработаться далеко не все спортсмены.

— Если вспомнить нашу совместную работу с Юрием Михайловичем в первый сезон, я, наверное, больше всех возмущался. Постоянно ходил и бубнил: «Ну и как мы после такой работы побежим?»

— А что вас не устраивало?

— Юрий Михайлович предложил совсем не ту работу, к которой мы привыкли. Я уже позже понял, что для него одна из главных вещей заключалась в том, чтобы спортсмены были здоровы. К тому же он понимал, что увеличения той же аэробной способности можно добиться разными стратегиями: либо через большое количество ускорений, либо через медленную, но очень объёмную работу. Просто в первый год мне было сложно поверить, что такая работа мне подойдёт.

На первых соревнованиях сезона в Ханты‑Мансийске я реально не понимал, за счёт чего так хорошо бегу. Спартакиада сильнейших тоже прошла идеально: я был вторым в спринте, третьим — в гонке преследования, ещё две медали завоевал в эстафетах.

Ну а потом мы с Каминским сели и очень детально поговорили. Он объяснил, в чём, на его взгляд, я могу добавить, как видит дальнейшую подготовку. Прошлым сезоном мы в определённой степени жертвовали, поскольку нужно было заложить очень большую базу под олимпийский год; соответственно, бегать приходилось большей частью под нагрузкой. Не было лёгкости.

— В нынешнем сезоне ощущения поменялись?

— Да. Я почувствовал это в августе, когда у нас проводились контрольные старты. Уже на первом этапе Кубка Содружества в Сочи понимал, что могу спокойно бороться за победу в спринте. Так и получилось.

— Получается, ключ успеха был в том, чтобы просто поверить тренеру?

— Не только. Я вообще очень много разговариваю со всеми тренерами, мы постоянно что‑то обсуждаем. Помимо Юрия Михайловича с нами работает аналитик Анатолий Волков, который как бы постоянно в тени, но на самом деле делает очень много. С ним в каких‑то ситуациях проще общаться: он умеет простыми словами объяснить всё то, что не всегда бывает понятно в изложении Каминского. Сейчас в бригаде появился ещё и Андрей Падин. Да и сам я уже не тот спортсмен, которому что‑то сказали — и он тупо сделал. Стараюсь постоянно всё анализировать.

— Если вдруг возникает желание поговорить с тренером, к кому из трёх специалистов первым делом обратитесь?

— Зависит от ситуации. По стрелковым вопросам иду к Падину. Если надо обсудить функциональное или физическое состояние — к Каминскому.

— Вам с ним легко разговаривать?

— Смотря о чём. Например, Юрий Михайлович очень любит историю, хорошо её знает, но, когда начинает о чём‑то рассказывать, мне порой просто не хватает эрудиции, чтобы поддержать разговор. Поэтому я предпочитаю обращаться к тренеру только с рабочими вопросами.

— Не так давно вы сказали, что спортсмену в вашем возрасте нужно уметь себя чувствовать и понимать.

— Могу объяснить, откуда эта фраза пошла. Мне всегда ставили в пример Саню Логинова — то, насколько хорошо он чувствует собственный организм: когда вообще не нужно выходить на тренировку, а когда, напротив, правильнее сделать дополнительную работу. Логинов в этом плане — идеальный спортсмен. Мне кажется, такой же в лыжных гонках — Сергей Устюгов.

— Вы затратили довольно много времени на то, чтобы поменять технику бега. Сами чувствовали, что это необходимо, или в правильности подобных изменений вас убедил Каминский?

— Юрий Михайлович помог понять, что моя техника недостаточно экономична для быстрого бега, скажем так.

Сейчас я и сам понимаю, что делал слишком много лишних движений. Но переучиваться было тяжело. Не сразу получалось понять, что от меня требуется. Бежал гонки, а думал только о том, как работают руки, как — ноги. Это порой сильно притормаживало. Только сейчас, на третий год работы, понял, что бегу уже на автомате.

— Пришло ощущение, что прикладываете меньше усилий?

— Да. Сразу почувствовал, что остаётся больше сил на финиш, это, собственно, видно даже по протоколам. Да и по ходу дистанции не случается провалов в скорости.

— В 2022‑м вы наверняка следили за тем, что происходило на Олимпиаде в Пекине.

— Да. Мы пытались отобраться на те Игры вместе с Максимом Цветковым, и я вроде даже проходил в сборную по очкам. Но остался дома.

— Биатлон с тех пор сильно изменился?

— Я бы сказал, что он сильно изменился внутри нашей страны. Когда мы потеряли возможность участвовать в международных соревнованиях, мотивация заметно пошла вниз — причём не только у спортсменов, а прежде всего у специалистов.

— Это реально ощущается?

— Да, но это нормально. Когда нет международных соревнований, это сразу влечёт за собой определённое снижение финансового достатка. Естественно, мотивация тоже начинает снижаться.

— Я спросила про изменения, поскольку вам в этом году предстоит начать новый олимпийский цикл, готовиться к Играм‑2030. В чём и как к этому времени может измениться биатлон, думали?

— Уже сейчас видно, что скорость стрельбы, да и сам подход на рубеж стали совсем другими. Всё очень плотно. Если сравнивать с временами, когда бегал тот же Алексей Волков, многие спортсмены просто подползали на рубеж. Сейчас это те самые секунды, которые биатлонисту высокого класса уже непозволительно терять. Лучше иметь в запасе секунду‑две, которые можно потратить на позиции на коврике, но вплоть до рубежа ты должен работать по максимуму.

Куда всё это продолжит развиваться, предсказать трудно. Мы видим, например, что ушли братья Бё, и международный биатлон стал другим — в нём нет какого‑то единоличного лидера. И всё стало непредсказуемо. Главное, чтобы к 2030‑му мы не ушли в лазерный биатлон. Чтобы нам оставили порох и патроны.

— Но ведь тот же Йоханнес Бё был единоличным лидером далеко не всегда — скорее, постоянно бился за эту позицию с Мартеном Фуркадом. При этом ваш кумир — именно француз. Почему?

— Мартен мне больше импонировал работой на рубежах. Умел стрелять и быстро, и медленно, но всегда это было точно. Проще говоря, он мог подстроиться под любой рубеж, под любой ветер, без труда читал каждую гонку — особенно контактную. Знал слабые и сильные стороны всех соперников, играл с ними, умел вывести из себя, причём адресно. У него было множество каких‑то штучек, которые хотелось подсмотреть, перенять.

Мне кажется, Фуркад и тренировался больше, чем любой другой биатлонист. В отличие от Йоханнеса Бё, кстати. Нам даже тренеры говорили: мол, если мы начнём тренироваться, как младший Бё, не сможем заезжать на Кубке мира даже в топ‑30. Видимо, человеку так много было дано природой, что талант компенсировал любой недостаток работы.

— Слушаю вас и думаю о том, что кумиром многих предыдущих поколений биатлонистов был Уле‑Эйнар Бьорндален. А для вас он, наверное, человек из совсем глубокого прошлого.

— Бьорндален — это абсолютная легенда. Даже я рос на его биатлоне, смотрел выступления и восхищался, что так можно. В том году зимой мы катались здесь же, в Раубичах, на тренировке, и в один из дней Уле‑Эйнар приехал на стадион с Дашей Домрачевой. Я впервые его вживую увидел. Для меня было огромным впечатлением просто подойти, поздороваться с ним. Всё‑таки человек такую невероятную историю в спорте сделал! Чего стоит только победа в спринте на Играх в Сочи в 2014‑м в 40 лет!

Для меня Уле‑Эйнар — это вообще образец отношения к делу. Знаю, как он тщательно подводился к гонкам, как бережно относился к себе в плане здоровья — вплоть до абсолютной, стерильной чистоты в гостиничном номере. Думаю, что тот же Фуркад во многом вырос на его примере.

— В Раубичи Бьорндален приезжал потренироваться?

— Помню, что он действительно провёл пару тренировок на трассе.

— Один из моих коллег сказал: «Футбол велик, потому что в нём всегда возможно чудо». На мой взгляд, биатлон гораздо лучше подходит под эту формулировку.

— Это точно.

— Но тогда получается, что великие чемпионы — это люди, которым больше повезло?

— Мне кажется, доля везения в нашем виде спорта всегда должна присутствовать, потому что результат зависит не только от твоей готовности, но и от огромного множества вещей. От миллиграммов пороха в патроне, который в зависимости от веса может полететь чуть выше или чуть ниже. Стрелковые установки иногда не закрываются, даже когда попал в мишень.

Но вообще я верю: если очень много вкладываешь в спорт, тебе обязательно рано или поздно воздастся на главных стартах.

— У вас случались гонки, когда финишируешь с мыслью: «Как же мне повезло!»?

— Конечно. Иногда закрывались такие выстрелы, когда сам не понимал, каким образом. Видишь, как медленно падает заглушка, и глазам, что называется, не веришь.

— Я правильно понимаю, что в момент выстрела действительность воспринимается как при замедленной съёмке?

— Ну да. Вроде бы на рубеже мы находимся считанные секунды, но они иногда кажутся вечностью. За 2,5 секунды между выстрелами можно о стольких вещах подумать, столько увидеть и узнать нового, что сам удивляешься, как такое возможно.

— Самая дикая мысль, которая приходила вам в голову во время стрельбы?

— Такое раньше случалось, совсем давно. Нажимаешь курок и думаешь: «Вот она, победа!» — и тут же до тебя доходит, что мишень не закрылась.

— Вы как‑то сказали, что уровень мужского биатлона России сопоставим с тем, что мы наблюдаем на Кубке мира. По каким критериям судите?

— Отталкиваюсь от того, что у нас есть лидеры, которые выступали в своё время на международной арене, развивали там приличную скорость, заезжали в пятёрку. Тот же Антон Смольский, который на Играх в Пекине был вторым в индивидуальной гонке, в этом сезоне максимально мотивирован. Но бегаем мы примерно на одних скоростях. В стрелковом качестве тоже не должны просесть, при том что в наших условиях, как правило, стрелять тяжелее.

Довольно показательным в этом отношении был этап Кубка мира в Оберхофе, когда впервые за всю зиму в Германии ударил мороз до -10 °C. Спортсмены тут же принялись укутываться, стали стрелять очень медленно, потому что замёрзли, начали очень много мазать.

— А для вас это всего лишь рабочая температура?

— Так и есть. Единственное, о чём думаешь, — хорошо, что не -20 °C. Не знаю, возможно, мне просто хочется верить в то, что мы не просели. Но иногда мы бегаем на соревнованиях вместе с лыжниками и понимаем, что неплохо смотримся даже на их фоне.

— По характеру вы спринтер или дистанционщик?

— Юрий Михайлович считает, что дистанционщик. В его понимании моя главная дистанция — это индивидуальная гонка. Я же начинаю склоняться к тому, что спринт у меня получается даже лучше бегать. И уж точно — стабильнее.

— Что, кстати, в вашем понимании лучше отражает суть биатлона — гонка или спринт?

— В нынешних реалиях я бы назвал спринт. Всё‑таки именно из этой гонки вытекает результат пасьюта, зачастую она формирует и эстафетные составы. Кроме того, спринт — очень ёмок, нет права на ошибки на огневой позиции, не можешь позволить себе тратить лишние секунды. А индивидуальную гонку ты, по факту, не бежишь, а идёшь — с акцентом на стрельбу.

— Из тех достаточно многочисленных тренеров, с которыми вам доводилось пересекаться на разных этапах карьеры, кто наиболее сильно повлиял на понимание тренировочного процесса?

— Выделить кого‑то одного мне сложно, поэтому я назвал бы троих: это Каминский, Шашилов и Падин.

— С приходом в команду Падина стрелять стало проще?

— Проще не стало, но я рад, что он пришёл. Стрельба у нас точно изменилась в лучшую сторону. Падин сумел переучить даже Вику Сливко: она больше не начинает стрелять с центра мишени, как это делала на протяжении всей предыдущей карьеры, а значит, перестала терять время. До меня Андрей Викторович тоже сумел донести какие‑то важные вещи, что не получалось до него у других специалистов.

— Кстати, вопрос: если бы вы сами были главным тренером сборной, кого из юниоров первым делом подтянули бы в костяк своей команды?

— Савелия Коновалова. Мы с ним много общаемся, поскольку вышли из одного региона, на многих соревнованиях живём в одном номере в гостинице. И я точно знаю, в чём Савелий способен добавить (разговор состоялся до золота Коновалова в спринте и серебра в пасьюте на этапе Кубка Содружества в Раубичах. — RT). 

— Рассказывая о потенциальной избраннице, вы заметили, что для вас важно умение девушки вкусно готовить. Насколько вы можете позволить себе именно вкусную еду, а не полезную? Это ведь большая разница.

— Разница действительно большая. Но я стараюсь сделать полезную еду, которая особенно важна во время соревнований, максимально вкусной для себя.

— Условно говоря, взять пасту с сыром, а не куриную грудку?

— О, да, паста однозначно предпочтительнее. От неё, правда, тоже устаёшь — начинаешь добавлять какие‑то соусы, придумывать какие‑то интересные наполнители, типа кедровых орехов, чтобы есть было не так скучно.

— Насколько жёстко приходится контролировать вес при вашем телосложении?

— Раньше я вообще его не контролировал, и, возможно, это сказывалось на результатах не самым лучшим образом. В этом сезоне мы регулярно замеряем мышечную и жировую массу. И на весы я вставал столько раз, сколько не набралось бы за всю предыдущую жизнь. Отслеживал иногда каждый ужин — мне было важно утром увидеть цифру на весах и понять, держусь ли я в одном диапазоне либо появляется прибавка.

— А вообще устаёте от того, что должны всё время правильно питаться?

— Я бы сказал, привык. В этом году, кстати, мы пересмотрели рацион очень сильно. Некоторые ребята у нас даже работали с диетологами, но я сразу отказался от этого. Мне было бы тяжело жёстко придерживаться рациона, который составил для меня кто‑то другой. Следовать каким‑то общим правилам питания я готов. Но если вдруг чего‑то сильно захочется, отказывать себе не стану. Хотя в целом не сказал бы, что мне сложно себе отказывать. Знаю, что век профессионального спортсмена короток, и лучше я сейчас потерплю, а после спорта выдохну и дам себе свободу.