Она 15 лет возит Россию по железной дороге — и знает правду, которую скрывают
В купе — страна из телевизора: менеджеры с ноутбуками, чиновники с кожаными портфелями, айтишники в кофтах за 30 тысяч. В плацкарте — другая Россия. Та, что выживает на 20 тысяч, везёт копчёную рыбу в авоське и считает копейки за чай.
Проводница с большим стажем рассказала о том, что увидела за время работы в поездах, о том, какая она — настоящая Россия. Текст опубликовал дзен-канал «Путешествуя на диване». Я работаю проводником 15 лет. От Москвы до Владивостока, от Мурманска до Сочи. Вижу то, что не покажут в новостях. На третьем дне работы в моём вагоне умер мужчина. Ему было около 50. Ехал из Омска — хоронить мать. Не доехал. Инфаркт. Стояли на полустанке без названия — просто «234 км». Скорая ехала четыре часа. Тогда я поняла: поезд — это не романтика. Это жизнь. В купе — страна из телевизора: менеджеры с ноутбуками, чиновники с кожаными портфелями, айтишники в кофтах за 30 тысяч. В плацкарте — другая Россия. Та, что выживает на 20 тысяч, везёт копчёную рыбу в авоське и считает копейки за чай. Маршрут социального неравенства прост: Москва — все в галстуках, обсуждают ипотеку. Владимир — чуть проще. Нижний Новгород — вахтовики с баулами. Киров — половина вагона едет на заработки. За Уралом — другая страна. Билет в плацкарт — событие, на которое копят. Бабушка из Читы — Галина Петровна, 72 года. Кандидат физико-математических наук. Пенсия — 22 тысячи. Всю дорогу торговала вязаными носками — по 100 рублей пара. Копит внуку на учёбу. «Государству я уже не нужна, а жить-то хочется». У меня ком в горле стоял. Один пассажир — человек, которого показывают по телевизору. Купил четыре места в плацкарте, отгородился простынями. Охрана — в соседнем вагоне. Спрашиваю — почему не на самолёте? Ответил: «Хочу страну увидеть. Настоящую». Всю ночь смотрел в окно. Утром сказал: «Теперь понимаю, почему у нас революции случаются». Дети из забайкальской деревни — впервые едут на море. В 14–15 лет. Когда проезжали Волгу, все прилипли к окнам: «Это море?» Я чуть не заплакала. Те же дети — из одной страны с теми, кто летает в Турцию. Алкотуризм — это когда едут через три области за дешёвой водкой. Из Кирова в Пермь — на 50 рублей дешевле. Берут ящиками. Один мужик упал с полки пьяный — сломал позвоночник. Безработный, трое детей. «Что я ещё умею? Завод закрыли, в охранники не берут — старый». Женя из Новосибирска — программист. Уехал в Москву прятаться от кредиторов. Набрал миллион — лечил мать от рака. Не помогло. Бросил квартиру, работу, девушку. «Начну с нуля, может, получится». Руки трясутся. Глаза — как у загнанного зверя. Контрабанда — не на границах. В каждом поезде. Сигареты блоками из Белоруссии, спиртное из Казахстана, китайская дрянь мешками. Женщины-челноки — как в 90-е. Только теперь не в Турцию — по России. Купила в Иваново дешевле — продала в Челябинске дороже. Драки — норма. Особенно в праздники. Русские с кавказцами не поделят место. Москвичи косо смотрят на провинциалов. Проводник — и охранник, и судья, и психолог. Полицию вызовёшь — приедут через три станции. Или не приедут. Дрались однажды двое — русский из Омска и азербайджанец из Баку. Из-за музыки. Один — Шуфутинского, другой — национальную. Потом выяснилось — у обоих дети служат в одной части. Сели, выпили, обнялись. «Дураки мы. Дети родину защищают, а мы из-за музыки дерёмся». Есть и светлое. Врач из Москвы, Андрей Павлович, каждый месяц ездит в деревню под Вологдой. Делает операции бесплатно. «У них один фельдшер на три деревни. Кто поможет, если не я?» Свои деньги — на лекарства, на инструменты. Учительница из Красноярска, Мария Ивановна. 40 лет в школе. Пенсия — 15 тысяч. Каждое лето везёт сельских детей на экскурсии. Копит весь год. «Они же ничего кроме деревни не видели. Как в жизни разберутся?» Бабушка получила инфаркт. Лекарств нет. Скорая далеко. Весь вагон скинулся — у кого нитроглицерин, у кого валидол. Дальнобойщик отдал тонометр: «Мне новый купить проще, а бабушка одна». Довезли. Выходили. Это и есть настоящая Россия — когда беда, все свои. За 15 лет многое изменилось. Раньше пели песни, играли в карты, знакомились. Теперь — все в телефонах. Вайфай провели — и молчат. Раньше делились едой. Теперь — каждый в своём углу доширак жуёт. Раньше детям сказки рассказывали. Теперь — планшет сунут. Но главное — пропала надежда. Раньше верили: поработаю, накоплю, наладится. Теперь едут как на каторгу. В глазах — пустота. Особенно у молодых. Они уже не верят, что что-то изменится. Почему я до сих пор работаю? Деньги — не те. Условия — тяжёлые. Пенсия — копеечная. Отвечаю: для многих поезд — единственная связь с миром. Самолёты — дорогие. Автобусы — не везде. Если мы уйдём — кто их повезёт? И я всё ещё надеюсь. Что девочка из Забайкалья, впервые увидевшая море, станет врачом и вернётся в деревню. Что программист справится с долгами. Что бабушка с носками доживёт до правнуков. Когда сядете в поезд — оглянитесь. Это не попутчики. Это срез нашей страны. Той самой, настоящей, которую не показывают по телевизору. Может, если начнём видеть друг друга — что-то изменится. А пока я буду возить вас из точки А в точку Б. Смотреть, как за окном проносится страна — с болью и с силой. Страна, которую я люблю, несмотря ни на что. Потому что другой у нас нет.