Язык образа. Режиссер Бояков о том, как быть на одной волне со зрителем

В интервью aif.ru режиссёр Эдуард Бояков рассказал, как театр и кино задолжали современности, чем отличается искусство от пропаганды и почему человеку обязательно нужны свои, родные «шесть соток».

Проверка на дорогах

Мария Позднякова, aif.ru: Эдуард Владиславович, в вашем театре премьера – спектакль «Хорошие фото», посвящённый участникам СВО. Трудно было взяться за эту тему?

Эдуард Бояков: «Хорошие фото» основаны на реальных событиях, рассказанных драматургу Ольге Погодиной-Кузминой их непо­средственными участниками, бойцами СВО. И за постановку я взялся, потому что, прежде всего, это хорошая пьеса. Если просто ставить спектакли про СВО, не обращая внимания на качество материала, это в лучшем случае превратится в пропаганду. Искусство должно говорить на языке сложном, на языке художественного образ­а. И в этом отношении отечественные театр и кино современности задолжали. Сейчас СВО – одна из самых главных и острых тем со­временности. Мы видим, что народ всей душой с армией, с нашим президентом. Но если посмотреть на кинематограф, то это либо сказки, либо ремейки бесконечные.

– Некоторые ваши коллеги уверены, что тема СВО должна «отстояться», потому что, как писал Сергей Есенин, «большое видится на расстоянии».

– Логика в этом есть. Так во многом случилось с темой Великой Отечественной войны. Когда великие романы и фильмы о ней появились спустя 10, 20 лет. Потрясающая картина Алексея Германа «Проверка на дорогах» и вовсе увидела свет только в 1970 году.

Пушкин и атомная бомба

– Кто будет создавать эти шедевры, если, как вы недавно посетовали, современные студенты с трудом текст роли запоминают?

– Человек развивается под воздействием среды, которая формирует наши нейронные связи. 200 лет назад жил Пушкин, который не знал железной дороги, телеграфа, телефона, радио. А потом был XX век с двумя мировыми войнами, оружием массового поражения... Вот вы, например, часто думаете про атомную бомбу?

– Нет.

– Я вообще-то тоже не думаю. Я про Достоевского думаю. Тем не менее мы сущест­вуем с этой информацией. В середине XX века философ Адорно вопрошал, как можно жить после Освенцима, будучи уверенным, что человек, переживший эру газовых камер, где нацисты уничтожили более миллиона человек, уже не может быть прежним. Пушкин не знал про газовые камеры ничего. Вот даже предположить не мог! Дуэли – да. А вот то, что у людей будут вытаскивать золотые коронки, из человеческого жира варить мыло, а из волос узников парики делать, ему и в страшном сне не могло присниться. И то, что немцы – цивилизация инженеров – изобретут технологию убийства, ему тоже в голову не приходило. А мы травмированы этой информацией. Мы намного больше ужасов про человека знаем, нежели Александр Сергеевич.

Человечество деградирует, это же не секрет. Европейская философия, начиная с Ницше, говорит только о смерти. А я придерживаюсь концепции «Катехона» (в переводе с греческого – «удерживающий». – Ред.), основанной на христианской эсхатологии. Речь о том, что есть субъект, как правило государ­ство, чья миссия – препят­ствовать окончательному торжеству зла в истории, приходу Антихриста. Одним словом, задача – отдалить конец света. Вот эту задачу, как и много веков прежде, сегодня выполняет Россия. Её миссия – спасти мир. И первыми мы должны спасать наших детей с помощью нашей великой, светлой, радостной, традиционной русской православной культуры. И те молодые люди, которые будут не плыть по течению, а преодолевать себя, они и создадут будущие шедевры.

– Вы называете себя семьянином, но в прошлом не избежали развода.

– С детства перед глазами у меня не было традиционной семьи, потому что мои родители развелись.

И сам я не избежал ошибок молодости. Слава Богу, что я пришёл к венчанному браку со своей супругой Людмилой, в котором у нас родились четверо детей. Младшей исполнилось 3 годика. Старшие учатся в православной гимназии. В воскресенье всей семьёй обязательно идём в храм на литургию.

Дети тем, что растут на моих глазах, мне – как режиссёру, как художнику, как мыслителю, уж простите за это громкое слово, – дают такую информацию, которую никакие психологи, никакие книги и фильмы не дадут. И детям важно, что у них свой космос формируется, где они, пусть и ругаясь временами и конкурируя друг с другом, растут в любви. Сам я был лишён того, чтобы вырасти вот в таком лоне семейной заботы.

Варенье из собственных ягод

– Что вас сподвигло начать строить в 140 километрах от Москвы, в Переславле-­Залесском усадьбу, продав ради этого квартиру в центре ­столицы?

– Мы, как семья, искали своё место. Я родился и вырос в Дагестане в семье с казачьими корнями. Жена Людмила родилась и выросла в Сибири. У неё в роду несколько поколений охотников и лесников. Когда идём с ней по парку, она за 50 метров разглядит зелёную птичку на зелёной ветке и определит, что это за птичка.

Для кого-то это прозвучит слишком интимно, но я с родными обсуждаю, где будет наше семейное кладбище. У меня бабушка похоронена в Калужской области, дедушка, который меня воспитывал, – в Дагестане, отец – в Геленджике. И я стремился к тому, чтобы у нашей семьи было родовое гнездо, где на участке свой колодец, храм в шаговой доступности и кладбище, где упокоюсь. Теперь надо научиться жить в нашей усадьбе, сочетая это с работой в Москве. Мы дей­ствительно продали квартиру на Патриарших, в которой я прожил четверть века. И купили поменьше, чтобы иметь возможность построить дом. Так и курсируем на машине с детьми и бесконечными бау­лами между Москвой и дачей.

– Что растёт на вашем участк­е?

– Жена заложила сад. Я почувствовал, какое это счастье – угощать гостей со словами: «Варенье из наших ягод». Тут и Шмелёв, и Тургенев, и Толстой, и Лесков сразу вспоминаются, потому что дачное лето было одним из важнейших периодов в русском календаре.

– Ваш профессиональный дом – Театр на Малой Ордынке. Какой там «гений места»?

– Обычно в столицах существуют театральные округа: в Нью-Йорке – Бродвей, в Лондоне – Вест-Энд. В Москве – Театральная площадь: есл­и её обойти по спирали, можно 20–30 театров обнаружить. А в Замоскворечье мы почти единственный театр, при этом рядом Третьяков­ская галерея, Марфо-Мариинская обитель. Это исторически купечески­й район, который воспел главный театральный летописец московской жизни XIX века Александр Остров­ский. Здесь интересно сущест­вовать, развиваться и создавать пространство новой творческой силы.

– На ваш взгляд, притом что на Западе власти культивируют русофобию, удаётся им вытеснить нашу культуру или это невозможно?

– Никто уже не воспринимает Достоевского и Толстого как исключительно русских писателей, потому что они принадлежат к мировой культуре. То же самое с Чайков­ским, Стравинским, Шостаковичем. Ещё недавно было модно говорить о глобализме, о том, что национальные государства заканчиваются. Об этом писал Фукуяма. Оказалось, это не так. Никуда не делись китайская цивилизация, индийская цивилизация, южноамериканское пространство. Есть самостоятельная Россия. И опыт показывает, что наша культура интересна Западу именно потому, что она рассказывает о русском характере, русском пути и подвиге русских.