"Дневники" Георгия Эфрона
И тут - внезапно - обнаруживается, что Георгий - обыкновенный подросток (почти). Его волнуют те же проблемы, которые волновали миллионы его сверстников: где найти хороших друзей, когда и с кем у него будет первый секс, как хорошо сдать экзамены в школе. Разумеется, он строго судит окружающих и имеет весьма высокое мнение о собственном интеллекте, но покажите мне подростка, думающего иначе . Он эгоцентрик (что понятно); он почти ничего не делает по дому, а если делает, то из-под палки (например, помогает с переездом) и потом жалуется, что сильно устал. Однако в этом тоже нет ничего уникального: Цветаева изрядно избаловала сына, как миллионы матерей до и после нее (к дочерям она относилась совсем иначе).
Иногда чувствуется, что дневник ведет, в сущности, ребенок: "Когда я вылечу зубы, я буду себя чувствовать абсолютно всесильным. У меня еще в Париже было абсолютное сознание огромной моральной силы. Это очень хорошо - обладать таким ощущением: оно помогает в трудностях жизни. С каждым днем я все больше убеждаюсь в том, что для меня настанут хорошие дни, дни веселья и чувства силы, дни любви и обладания женщинами, дни радости удавшемуся" . Или: "Как в фильмах: видно, он и она любят друг друга, и кончается тем, что выходят замуж. А потом - конец. Ну и подразумевается, что у них будут "детки". Или они об этом не думают, а неосторожно предаются страсти, а потом ходи, как дурак, с женой с огромным животом". Но не будем забывать, что этот ребенок живет в крайне неблагоприятных условиях: у него и его матери нет ни постоянного жилья, ни гарантированного дохода, а его отец и сестра арестованы. И рядом с невинными описаниями прогулок и книжек в дневнике то и дело встречаются вот такие пассажи: " Очередная - очень приятная - новость (sic): повесился поселившийся на "нашу" дачу начальник милиции. И не повесился, а удавился. Привязал ремень к кровати, в петлю просунул голову и шею, уперся ногами в кровать - и удавился. Хорошенькая дача, нечего сказать!" (после возвращение из Франции Эфроны жили на даче НКВД, там арестовали Алю и Сергея Эфрона, после чего Цветаева с сыном просто сбежала в Москву, оставив там вещи). "Положение арестованных не изменилось: отец сидит в Лефортовской тюрьме, сестра в НКВД, Нина Николаевна и Николай Андреевич (Львовы) тоже в НКВД, а Алеша сослан в Коми АССР."
Не раз и не два Георгий успокаивает себя: отец и сестра арестованы случайно, их скоро выпустят, все будет хорошо. Его оптимизм идет не только от возраста, но и от малого опыта жизни в СССР. При этом он активно интересуется политикой - западноевропейской: например, в дневнике целые абзацы посвящены войне во Франции 1940 г. В чем-то он ошибается, о чем-то судит здраво, однако назвать такой интерес чем-то из ряда вон выходящим тоже нельзя: предвоенное поколение было очень политизировано. Почти все ровесники Георгия так же слушали радио, пытались анализировать информацию, читали газеты, а кто не хотел сам, того заставляли в школе: чтобы стать аполитичным в СССР, надо было сбежать в тайгу, как Лыковы.
И все назвать заурядным этого юношу не повернется язык. В чем же Георгий был уникален? Во-первых, у него ясный ум и удивительная способность к саморефлексии. Он очень толково раскладывает по полочкам свою короткую биографию, логически объясняя свои проблемы резкой переменой условий жизни и отсутствием твердой почвы - в том числе и духовной (запись от 16 июля 1941 года). И, осуждая других, он судит и себя: "Но я отлично знаю, и раз навсегда, одну прекрасную вещь: пока я такой, какой я есть, то есть пока я не заработал денег своим трудом и пока я не живу один, я - ничто". Во-вторых, по ментальности, духу, мироощущению он больше француз, чем русский (часть записей в дневнике - на французском). Девушки, честолюбивые мечты о будущем, любовь к кафе и прочий простодушный гедонизм, и пристальный интерес к деньгам (он всегда знает, какие суммы получила его мать за тот или иной перевод): "Придет время, когда я смогу говорить в лоб, что я думаю, людям, которые мне не нравятся. Деньги - вот в чем дело. Это очень сложно: загребать деньги с моей прямотой и ясным взглядом очень трудно, а сам я без денег - неполноценный человек". Георгий был сформирован атмосферой предвоенной Франции, и не случайно при чтении его дневника я не раз и не два вспоминала "Постороннего" Камю - у него схожий тип личности. С другой стороны, а каким он еще мог быть? Трудно упрекать Георгия, что он не рвался ни на фронт, ни на колхозные поля: он вырос не в СССР, и, будем честны, ничего хорошего он там не видел.
Говоря о дневниках Георгия Эфрона, нельзя обойти такой важный момент, как отношения с матерью, тем более, что эта часть его жизни мифологизирована донельзя. Одни критикессы чуть ли не взвалили на подростка вину за самоубийство Цветаевой, другие пустили по миру идиотскую байку об инцесте (?!). К счастью, все было куда банальнее: подросший сын скучал в обществе немолодой и нервной матери, а она, в свою очередь, придушивала его гиперопекой. Так, она раздражалась, когда Георгий не хотел с ней гулять, не понимая, что 15-16-летнему хочется сидеть в кафе в компании друзей-ровесников, а не расхаживать с мамой по бульвару : Полное непонимание со стороны матери. Я знаю, это банально, но это так, и это очень занудно, ручаюсь.
Что касается "инцеста", то мне бы очень хотелось посмотреть на идиотов, пустивших этот слух. Какой инцест - Цветаева о самых элементарных вещах не могла поговорить с сыном: Вот, например, мать совершенно меня сексуально не воспитала. Нельзя же считать половым воспитанием то, что она мне сообщила сущность элементарного полового акта и сказала, что нужно опасаться "болезней"? - Что за чушь! ... Такое замалчивание важнейших вопросов, связанных с физическим развитием своего сына (вопросов действительно важных) я объясняю пережитками этого из семьи в семью переданного буржуазного лицемерия. Конечно, главный вопрос в 15-16 лет - это половой вопрос.... И, главное, я уверен, что если бы я с матерью стал говорить о поле, о половых стремлениях, то она бы сделала лживое лицо и сказала бы, что "люди все-таки не животные", что это "низменно", что нужно "заниматься спортом", об этом "не думать" и - о смех! - что это "у тебя пройдет"!" (Заметим, что говорить должен был, конечно, отец - но увы...).
Бесспорно, Георгий мог бы больше жалеть мать и заботиться о ней - ведь отца-то он жалел. "Больной сердцем отец и тасканье мое с ним на почту в Болшево, где долго ждали телефона. Жара. Отец почти седой, с палкой, в сером пиджаке. Благородное, умное и кроткое лицо. Именно благородное. Нервный. Я его очень жалею и жалел. ... Бедный отец! Но надеюсь, что его оправдают. Алю жалко, но отца больше жалко". Последний год Цветаева находилась в очень тяжелом душевном состоянии, но сын был ей не помощник. "Комнаты нет; как вещи разместить - неизвестно. В доме атмосфера смерти и глупости - все выкинуть и продать. Мать, по-моему, сошла с ума. Я больше так не могу. Я живу действительно в атмосфере "все кончено". "Будем жить у Лили, не будет вещей". Я ненавижу наше положение и ругаюсь с матерью, которая только и знает, что ужасаться. Мать сошла с ума". Мысль не ругаться, а обнять, не ждать у моря погоды, а помочь хоть в чем-то так и не пришла ему в голову. А потом матери не стало, и умный избалованный мальчик оказался лицом к лицу с жизнью. Он остался один во взбаламученной войной стране, без денег, без профессии, не зная, куда податься, и вот уже он сам признается: " Мысли о самоубийстве, о смерти как о самом достойном, лучшем выходе из проклятого "тупика", о котором писала М.И.".
Кем стал бы Георгий Эфрон, если бы ему суждено было прожить подольше? Мне кажется, из него получился бы неплохой критик или искусствовед. А может, и журналист-международник. Сам он утешал себя: " Заниматься я могу чем угодно, лишь бы уметь самому себе создать максимум благоприятных условий для творческой жизни. Всему свое время. Придет и комфорт, и деньги, и женщины, и слава, и заграница. Нужно уметь ЖДАТЬ - и не отчаиваться" . Георгий пишет эти строки 13 ноября 1941 года, находясь в поезде, битком набитом эвакуированными: "Переживаем очень трудные дни. 2 недели путешествия, и все еще не доехали до Сызрани" . Со временем, возможно, его эгоцентризм бы смягчился, а эмпатия наоборот, развилась. Те, кто судят его, забывают, что как личность человек формируется к годам к 25-ти, а Георгий не дожил и до 20-ти. Мы не знаем, каким бы он стал, пройдя через войну и все жизненные испытания.
Бесспорно, знание того, как закончил жизнь автор дневника, накладывает отпечаток на его восприятие. Читаешь написанное 27 мая 1940 года: Мое большое преимущество - то, что мне осталось много жить, что жизнь с ее неизведанными (для меня) тайнами впереди, что я успею нахвататься, изведать и насмотреться много интересного, что "запас" у меня большой. - и вспоминаешь, что жить ему оставалось чуть больше 4-х лет. А исходя из известных сегодня фактов, начинаешь рассматривать не только Георгия, но и всех детей Цветаевой и Эфрона как жертв недальновидности и эгоизма их родителей. Но это уже совсем другая тема.