«Когда вернетесь, мы вас убьем»
Фото: Максим Сарычевдля «Медузы»
Польские власти пропускают не больше двух семей в день, ночеченцы пробуют снова и снова, хотя для этого многим из них приходится жить навокзале. Глава Чечни Рамзан Кадыров уже заявил, что люди в Бресте — это небеженцы, а «заложники спецслужб европейских стран, которые соблазняют чеченцеврассказами о райской жизни». Спецкор «Медузы» Илья Азар отправился в Брест,чтобы узнать, что там происходит, — и записал монологи нескольких беженцев отом, почему они пытаются уехать в Европу и как в Чечне притесняют, пытают иубивают людей.
Монструозное сталинское здание железнодорожного вокзала вБресте — мост из Союзного государства России и Беларуси в Европу. Двадцатьминут на электричке (чтобы сесть в нее, не нужно иметь в паспорте шенгенскуювизу), и ты уже в польском Тересполе. Число беженцев, пытающихся попасть наЗапад таким образом, резко выросло еще летом 2015 года. Прошлой осеньюбрестские пограничники сообщали, что если в январе 2015-го жители российскогоКавказа и Средней Азии совершили 700 попыток переезда границы, то в июле — ужеоколо двух тысяч, а в августе — более восьми тысяч.
«Тогда все было просто. Приезжали, допустим, 100 чеченцев, и70 человек из них пропускали в тот же день, а на следующий — оставшихся 30», —говорит Вячеслав Панасюк, координатор юридического направления Миссии помощибеженцам в городе Бресте, созданной правозащитной организацией Human Constanta.
Все изменилось с приходом в Польше к власти консервативной партии «Право исправедливость» и наплывом в Европу сирийских беженцев. «По Польше прокатилисьмитинги под лозунгами „Польша не мусульманская страна“, а многие поляки тогдаговорили: „Идите вы с сирийцами, у нас и так уже много чеченцев“», —рассказывает Панасюк.
Свою миссию Human Constanta развернула в Бресте в сентябре2016 года, когда на чеченских беженцев обратили внимание российские имеждународные СМИ. Произошло это после протестного митинга, на котором чеченцытребовали от польских пограничников хотя бы принимать у них заявления наполучение статуса беженцев (как того требует соответствующая Женевскаяконвенция) — потому что чаще всего те просто отправляли их обратно вБеларусь.
По словам Панасюка, сейчас в Бресте не меньше тысячичеченских беженцев, и их поток не иссякает. «В сентябре 2016-го каждый день впоезде ездили 400–600 человек, потому что скоро зима и нужно побыстреепроехать. Сейчас семьи в основном сидят по квартирам, денег уже особенно нет, ив поездах ездят по 200 человек. Количество их не уменьшается, потому что мыпостоянно отмечаем новых беженцев», — рассказывал мне правозащитник 13 ноября.
Накануне в город приехали семь чеченских семей, в каждой из которых в среднемпять человек.
Сам Панасюк находится в Бресте постоянно — его коллеги времяот времени приезжают ему на помощь. «Первый раз я приехал на четыре дня,анкетировал людей, много записей видел — например, кадыровцы присылают людямзаписи, как они сами их насиловали, и угрожают опубликовать, — рассказываеткоординатор Миссии помощи. — У меня из-за стресса так слетел иммунитет, что яслег на неделю с температурой. Потом приехал уже с эмоциональным блоком, потомучто невозможно через себя все это постоянно пропускать. Новые люди простофигеют от того, что здесь происходит, и от того, почему люди бегут».
Правозащитник уточняет, что из разговоров с беженцами понял, что в последнеевремя в Чечне «начали прессовать» не только ваххабитов или критиков Кадырова,но и мужчин, которые воевали на стороне самопровозглашенной Ичкерии в первой ивторой войнах в 1990-х.
Большинство беженцев живут в Бресте в съемных квартирах —Панасюк говорит, что местные жители уже сориентировались в ситуации и начали наней зарабатывать. «Многие [жители Бреста] уже пересняли квартиры и сдаютоднушки по 300 евро в месяц, хотя на такие деньги можно снять квартиру севроремонтом в центре Минска. Многие сдают только посуточно — по 20 евро вдень, — рассказывает Панасюк. — Местные поувольнялись с работ, возят чеченцевна машине на попытку [проехать], встречают их, помогают вещи погрузить. Вобщем, Брест отлично живет теперь». Белорусская железная дорога тоже получаетне меньше 80 тысяч евро в месяц благодаря попыткам людей сбежать в Евросоюз.
Несмотря на давление правозащитных организаций, Польша своюпозицию в отношении беженцев не смягчает. По подсчетам Human Constanta, досередины октября через границу пропускали примерно 20 человек в сутки; в ноябре— и вовсе не больше десяти человек (то есть одной-двух семей). Критерии поляковнеясны, поэтому каждая поездка — лотерея. Билет в Тересполь и обратно стоитдевять евро. После нескольких десятков попыток и двух месяцев аренды съемныхквартир у многих чеченцев кончились деньги. Они живут и спят в зале ожидания навокзале. Чеченцы, живущие на Западе, по словам Панасюка, регулярно присылаютденьги тем, кто застрял в Бресте.
От вокзала к центру города через пути ведет длинный виадук.
С другой стороны к нему жмется непритязательный кабак «Статус». Здесь два зала:в одном — дешевое пиво и стоячие места, в другом — дискотека с платным входом(три белорусских рубля, около ста российских рублей). Сюда вечерами ходятчеченцы, многие пьют пиво (Панасюк, впрочем, говорит, что таких всего десятьмужчин из сотен беженцев), некоторые танцуют с девушками; иногда околоресторана случаются пьяные стычки с местными, которым не нравится, что в Брест«понаехали чеченцы». Некоторые беженцы, по словам Панасюка, находят здесьподруг — и потом, пока не поссорятся, ночуют у них.
Беларусь — не самая либеральная страна в мире, но властичеченцев не трогают. «Они особых проблем не создают, просто сидят тут и спят»,— говорит начальник вокзала. Дежурящий на вокзале милиционер оказываетсянеожиданно разговорчивым. «Они сами решили свою судьбу — войны-то сейчас тамнет, да и проблем. Мужчины-то их ходят по казино, по барам, так что деньги уних есть, хотя сидят тут такие бедные и несчастные, — излагает он своипредставления о Чечне. — Я вот работаю по 12 часов, а позволить себе в барахбывать не могу. Детей жалко. Женщины и дети тут, а мужья снимают квартиры,гостиницы и спят нормально. Если на них посмотреть подольше, то вы узнали бы,какая у них культура. Я здесь 20 лет, и кто только не ехал за это время — однаи та же ситуация. Есть еще пешие переходы, но никто не хочет пешком».
По словам Панасюка, Беларуси притеснять чеченцев невыгодно.
«Они граждане России, начнется неразбериха, врубятся все правозащитныеорганизации, и будет дичайший скандал, — поясняет правозащитник. — Беларусь нехочет поднимать этот вопрос, потому что тогда с ним надо что-то делать.
Украинских беженцев втихую устроили в деревни работать, дома им дали. Тут быличеченцы с сильными политическими историями, которые подали заявление наубежище. Им сказали: „Заберите заявление, мы вам вид на жительство сделаем,регистрацию, дадим жилье“».
Путь беженцев в Европу лежит через Польшу, но оставаться таммало кто хочет. Однако ехать больше некуда: Украина, по словам правозащитника,людей с чеченской пропиской через границу не пропускает, а арабские странывыдают чеченцев обратно на раз-два. «В Беларуси не так опасно, потому чтокадыровцы не договорятся с федералами, чтобы они отправили сюда запрос, а самикадыровцы не имеют полномочий отправить запрос», — говорит координатор HumanConstanta.
Он, впрочем, уверен — как и сами беженцы, — что в Брестеесть и агенты нынешних чеченских властей. «Я однажды разговаривал с семьей,подошел человек, показал какую-то корочку и на ломаном русском сказал семье:„Вам здесь можно до 9 октября находиться, не проедете, когда вернетесь, мы васубьем“ — и ушел, — вспоминает правозащитник. — Кадыровцы тут реально есть, ониснимают нас на камеру, иногда провоцируют, подходят к семьям. Еслиидентифицировали семью, то могут заставить родственников в Чечне записатьвидео, как те отказываются от них. Такие случаи были. После того как Кадыровсказал, что тут алкоголики и наркоманы (видимо, имеется в виду пост винстаграме Рамзана Кадырова — прим. „Медузы“), приехали несколько парней,которые здесь напивались, творили треш, а милиция их отпускала, потому что уних корочки».
Все имена чеченцев в этом материале изменены, но дажеанонимно разговаривать с журналистами о том, почему они уехали из Чечни, никтоне хочет. Некоторых удается уговорить только Панасюку — правозащитник за тримесяца в Бресте смог завоевать доверие беженцев. Он долго убеждает каждогособеседника, а потом приводит их по одному в вокзальный ресторан с высокимпотолком, лепниной и помпезной люстрой, — и они начинают говорить.
Назира
Назира прожила на
Брестском вокзале около трех месяцев, но к моменту публикации материалавсе-таки попала в Польшу. Эта фотография сделана 13 ноября 2016 годаПлемянники моего мужа, им тогда было по 18–20 лет, быливаххабистами (Назира называет ваххабитов именно так — прим. «Медузы»). В 2005году кто-то дал наводку, и их всех поубивали, [накрыли] в доме. После этогомужа долго мучили в ФСБ. Были постоянные угрозы, ночью заскакивали, забирали.
От него требовали сказать, в какой группе были его племянники, кто был у нихглавный.
Он оружие [племянников] в подвале у нас хранил, это правда.
Но они не нашли, мы его успели выкинуть. Он бывал там [в лесу], с ними ходил. Яне отрицаю это. Но не думаю, что он знал, кто главный.
Через полтора года после того, как ребят убили, убили имладшего брата мужа с женой. Кадыровцы взорвали машину ихнюю. Он тоже былисламист. Мать этих племянников теперь инвалид. Они бросили бомбу, домвзорвали, но она живая осталась. Ей за границей операцию сделали, она сейчасживет в Германии.
Один раз мужа ночью, в четыре часа, забрали, и месяцатри-четыре мы его не могли вообще найти. Мы заявили в милицию, но на нас нольвнимания. Сказали, что в лес ушел, а заявление не приняли даже.[Кадыровцы] начали нас постоянно мучить. Меня забирали тоже,спрашивали, где он бывал, когда уходил. Меня не пытали, но пугали. Я большебоялась за детей. Ночью, когда его не было, они несколько раз заскакивали вмасках. Как они только дверь открывают? Я без понятия. Один раз, когда я одномудернула маску, он локтем ударил меня.
Однажды ночью мужа выкинули обратно во двор. Здоровье у негопострадало. Его же пытали постоянно. Током, иглами под ногти. Они же считают,что ваххабист не человек.
Честно, там невозможно жить. Просто это надо видеть [чтобыповерить]. Я присутствовала в ситуации, когда пытали молодого парня, младшегоплемянника. Они хотели, чтобы тот сказал, в какой [его братья] группеучаствовали. Честно клянусь, издевались вообще — я не могу это сказать даже[как]… Это то, что у мусульман вообще нельзя, это унижение для мужчин… (Панасюкуточняет: «Ты имеешь в виду сексуальное насилие?» Назира кивает.) Это при мне имоем муже было. Они забрали как бы на допрос, а сами в лес увезли. Это вообщестрашно было, вот правда. И, главное, это все они снимают [на телефон].
Закрывают свои лица и снимают.
Этот парень, когда его отпустили, сам себя убил. Не выдержалпозора перед моим мужем, хотя у нас самоубийство самый большой грех. Парню 19лет было.
Поезд из Тересполя возвращается в Брест вместе с беженцами,которых развернули польские пограничники. 13 ноября 2016 года
Потом начались анонимные звонки, что со мной такое же будети с мужем. Три-четыре года была проблема. Потом муж умер от инфаркта, и [сталополегче] немного утихло. Пару раз, правда, заезжали. Старший брат уехал, сестрывсе уже несколько лет в Бельгии живут, потому что не давали покоя вообще.
Я сама девять лет ходила в хиджабе. Старший из племянниковеще давно поехал учиться в арабские страны и вернулся другим человеком. Мой мужтоже изменился. Когда садишься, начинаешь с ними общаться, слушаешь, что ониговорят, то как-то машинально уже надеваешь хиджаб. Но потом сняла его, потомучто невозможно было уже ходить, потому что постоянно за тобой следят и требуют:«Сними, сними, сними».
Уехала [из Чечни], потому что боюсь. Честно сказать, восновном из-за детей. Дочка уже большая, а у нас же обычай мусульманский, чтодевушки выходят замуж в 12–13 лет. Конечно, сейчас уже не так, как раньше, новсе равно это осталось. Она выглядит взрослее, и ее уже в 12 началиродственники со стороны мужа сватать. Скандалы у нас начались. Я хочу, чтобыона училась, я даже в 20 лет не хочу, чтобы она замуж вышла.
Недавно прислал сообщение один из тех, кто прошел [в Польшу]две недели назад. Он у себя в Чечне на участке начинал строить дом, ибульдозером разрушили все, как узнали, что он сюда приехал.
А еще было видео — семья не смогла проехать, вернуласьдомой, и там даже 11-летнего мальчика поставили и говорили ему, что петух. Надребенком даже кадыровцы издевались. Или недавно 19 парней забрали, в том числебрата одной из тех, кто здесь ходит, и до сих пор ничего не известно.
Родственникам тех, кто здесь находится и про кого узнали, газ и свет отключили,говорят. Кадыров же говорил, что не даст покоя всем, кто был в Беларуси, ктохотел проехать. Они знают всё, кто чем дышит. Кадыровцы везде. Они и здесьесть.
У нас пять раз в день молятся, а есть — кто три разамолится. Их считают нелюдьми, ведь три раза молятся самые сильные ваххабисты.
Работаешь если, то половину зарплаты получаешь, хотя расписываешься за всю.[После войны] за разрушенный дом ничего [от компенсации] людям не досталось.
Два охранника идут с тобой в банк, берешь деньги, потом идешь в белый дом иотдаешь все эти деньги.
Люди молчат, потому что боятся. Тут есть парень, который неможет детей иметь — так его пытали. Он был красивый парень, ему и тридцати летнет, у него есть ребенок, но девочка, а больше детей иметь он не может.
Жить я [в Чечне] не хочу, пускай я и мусульманка. Мальчикудесять лет, через два года вырастет, нормальной жизни там нет. Куда бы ты нипоехал, свой ислам ты всегда носишь в своем сердце, а жить так, чтоб мои детимучились, я не хочу.
Мы приехали три месяца назад и вот застряли на вокзале, сденьгами проблемы. Проехать пробовала восемь раз, после шестой попытки у менябыл микроинсульт, и все деньги ушли на больницу. Но хозяйка [квартиры] мнепопалась хорошая. Дети жили это время у нее бесплатно, а сейчас она сказала,что на зиму, если не пройду, я могу прийти к ней. Хорошо, что наши братья заграницей помогают. Если бы не они, то вообще не знаю, как бы мы жили. И безСлавы [Панасюка] мы вообще никуда.
Мальчик из семьибеженцев играет в зале ожидания Брестского вокзала, 14 ноября 2016 годаИбрагим
Можно не рассказывать, почему я уехал? Мне угрожаетопасность, вот и приехал сюда… Мне пришла повестка, но я не пошел в отделение.
Тогда ночью меня забрали, били током, избивали, голову в пакете держали. Десятьдней я там был, говорили, чтобы я подписал документы и работал на них. Потомвыпустили, и мы уехали сюда.
В первую и вторую войну я был ичкерийцем, потом меняамнистировали. Но потом — как что происходит [в Чечне], так меня избивают.
Показывают фотографии и спрашивают, что это, где это, хотя я не знаю. Онихотели, чтобы я на них работал. Говорили, что если я соглашусь, подпишуконтракт, то у меня будет 100 тысяч зарплата, дом, машина, везде зеленый свет.
Но если я стану кадыровцем, то мне надо будет людей обижать.
Они же говорят, что делать надо, и если говорят, что надо убить человека, тонадо убивать. А ведь если я что-то плохое сделаю, то моим детям будут мстить,даже если я погибну. Кровная месть.
Знаю, что некоторых отправляли на Украину и в Сирию, кактолько они подпишут контракт. Они по телевизору говорят, что у них добровольцы,стотысячная армия, но они избивают и насильно заставляют подписать контракт.
Вообще кто им попадется, тех и забирают. Вот идешь ты — авот тебя уже нету. Некоторые люди исчезают. Тебе говорят, что в Сирию уехал илив горы ушел, а через два-три месяца его находят убитым, с отросшей за это времябородой. Недавно в Грозном кто-то что-то сделал, они к мечети пришли в пятьутра и всех молодых забрали и допросили.
Им начальство говорит, что нужен результат, и им нет разницы[как его достичь]. Они могут оружие подбросить, наркотики. Лишь бы былрезультат.
В Чечне живешь нормально, если у тебя родственник —начальник, министр, глава администрации района. Тогда тебя не трогают, а есливсе-таки забирают, то они тебе помогают. А если тебе не к кому обратиться, тоты плохо живешь.
После перехода в Польшу я бы, может, красивую историюрассказал, а здесь никто не хочет ничего рассказывать. Хотя один за границейговорил против Кадырова, так его семью забрали и избивали. После этого онизвинился и сказал, что Кадыров — хороший человек. У меня родственники домаостались, если я сбегу за границу, то их будут мучить.
Хасан
Если у меня нет свободы слова, на хрен мне нужна такаястрана. Вот в Беларуси свобода слова есть, тут можешь высказаться и, еслиправ, можешь победить. Здесь же коммунизм, так сказать.
Не надо мучить моих родственников, мою семью. Если меня ненашли, то чего они мучают их? Извините за выражение, это ***** [неправильно].
Не надо мучить. Из-за одного человека тысячу человек поднимают, сажают на стадионеи отчитывают родственников. Это стыд для Чечни делать такое с людьми. Неттакого закона! Он себе что, свой закон придумал? Он что, царь на всей земле? Аеще говорят, что в Чечне все нормально.
С Кадыровым воевать уже нет силы. Никто не сможет сразу и сРоссией, и с Кадыровым воевать! Мало уже нас осталось. В Чечне уже 70%кадыровцев. Все боятся, и мы боимся, но уже не за себя, а за семьи. Во времявойны Россия не знала наши точки, ничего не знала про нас, а за Кадырова 70% чеченцев,и ему легко узнать все про оставшиеся 30%. Они сразу про всех узнают, что надои что угодно.
Кто против России и Путина воевали, они сдались и воююттеперь за Кадырова. Спрятаться места там нет. Нет выхода — или умереть, или всюжизнь в горах сидеть, а кушать же надо что-то.
Кадыров говорил, что устроит в Чечне сталинский режим, — иустроил. Хуже сталинского режима. Я никогда на свой народ не жаловался, явсегда за него вступлюсь, но из-за меня не надо мучить мою мать, моихродственников.
Саид
Саиду 19 лет, и оночень много курит — хотя говорит, что курить начал, уже уехав из Чечни.
Респиратор он, по его словам, носит не потому, что скрывается, а потому, чтосбрил бороду и стесняется этого. Брест, 12 ноября 2016 годаЯ приехал с семьей два месяца назад. Если честно, то из-заотца. Он мучает нас — всю семью, мать, сестер. Он курит травку, каждую ночьприходит и… сам понимаешь.
Он работает на кадыровцев. Сейчас он в Чечне, но по«Вотсаппу» прислал голосовое [сообщение] и сказал, что достанет нас в любомместе, убьет меня, мать.
Я поделать ничего не могу. У нас против матери и отца нельзяидти. Если бы можно было, я бы давным-давно убил его. Если бы можно было как-тос ним управляться, мы бы остались, но такое невозможно забыть, тем более отблизкого человека. А еще больнее, что нас не пускают в Польшу.
Шамиль
Можете написать, что я папуас, но всем, кто из моего районапрочитает, будет ясно, что это я. Я бы не хотел, чтобы даже тень моюфотографировали. Я не слышал, чтобы кто-то здесь рассказывал журналистам о том,почему люди уехали из Чечни. Это очень рискованно. Дома родственники остались,их могут избить, изнасиловать, это уже обычная практика, а для нас хуже этогоничего нет. Пусть лучше они всех перестреляют.
Был случай — одного парня взяли, связали и посадили на стул,привели жену и сестру и на его глазах их изнасиловали. Он от разрыва сердцаумер прямо там. [Кадыровцы] же тоже чеченцы и знают, что нам самое худшее,знают, как сломать всю душу, и используют эти методы.
В Чечне с каждым может случиться [нехорошее] даже из-заодного слова, а я давно нарывался. Мне даже повезло, что столько времени я тампрожил. Наверное, решили — пусть болтает, раз это из района не выходит. Япротив коррупции выступал, потому что уму непостижимо, что там происходит.
Жаловаться бесполезно, но терпеть уже невозможно было.
Начальник на моей работе нам сказал, что едет комиссия, иначал собирать на нее деньги. То есть я должен сдавать деньги на взятку длякомиссии. Первое, что я сделал, когда пошел против системы, — это отказалсядавать деньги. Если меня есть за что уволить, то пускай комиссия увольняет. Ясвою работу делаю, чужого не беру. Отказался, и отношение ко мне сразупоменялось.
Еще они собирают деньги на футбол. Матч же должен кто-топрийти смотреть, и билеты надо продать. Мне этот футбол не нужен, но я платил.
На матч не ходил, конечно, я им не интересуюсь, но мне и билет никто не давал.
Наверное, кто-то вместо меня шел, а может, никто не шел. Еще на билеты в театрудерживают из зарплаты, а сами билеты не дают.
Деньги постоянно [на что-то] удерживают. Мы даже не знаем,какие у нас зарплаты. Нам показывают одну ведомость, которую мы подписываем.
Вторую ведомость они сами вместо нас подписывают, которая идет в отчетность.
Откуда я знаю? Знаю. Я работаю две смены, и у меня пять тысяч зарплата. Как этовозможно? В других районах у людей на моей должности за одну смену зарплатавыше. Должно было выходить минимум около 20 тысяч.
По телевизору наш царек говорит, что если кто-то хоть одинрубль удержит из зарплаты, он его посадит. Я не мог понять, как он может такнагло врать. Когда я подал жалобу наверх, они поняли, что я еще дальше могупойти, и начали угрожать. Они поняли, что надо меня остановить, пока это нестало публично.
Мальчики играют вкарты в зале ожидания Брестского вокзала, 14 ноября 2016 годаБыл известный случай с Рамазаном [Джалалдиновым]. Мне тоже вполиции говорили: «Ты что, хочешь закончить, как он?» Я знаю, как с ним все этопроизошло. У него кличка Фараон была. [В Чечне] были паводки, и у него домснесло. У него было право на компенсацию, и он пошел в администрацию района.
Ему отказали, потом пришли и сказали, что помощь будем пополам делить. Онотказался, хотя у нас все компенсации пополам делят. Вот и я отдал половинувыделенных денег на молодую семью. Он не согласился, пошел на принцип,пожаловался в прокуратуру, почти дошел до Рамзана, в Совбез написал.
Тут уже к нему пришли ночью домой люди в масках, схватилиего и сказали, что расстреляют. Жена испугалась и ударила одного молотком побашке. Он взял на себя, и на него завели дело по нападению на сотрудникаполиции, а то, что они ночью зашли, — это не считается как бы. Так егопосадили. Когда он вышел через три года из тюрьмы, он поклялся, что неуспокоится, пока не посадит всех, и сделал это видео, после чего сразу сбежал.
Дальше вы знаете.
С ним договорились, он извинился, ему дали миллион, потомучто с ним уже работали правозащитники — и дагестанская прокуратура была занего. Но не факт, что он будет жить после извинений — я слышал, что он ужекуда-то пропал.
Бороться и выступать против [власти в Чечне] нельзя. Еслисделать видеообращение или написать в газету, то это вообще все, такого гдеугодно найдут. Им нельзя допускать, чтобы все узнали, потому что тогда им надосамим себя посадить либо показать, что человек все опровергает и себяненормальным называет.
Я чисто по случайности не попался к ним, когда они ко мневорвались в дом, потому что был не там. Жена позвонила, как [они] ушли. Я номерспециально поменял, и когда они у нее требовали мой номер, она им показала взаписной книжке под моим именем старый номер, а по новому уже потом мнепозвонила. После этого я сразу же уехал из Чечни — у меня загранпаспорт был,потому что я ездил в Мекку.
Если кто-то не уступил дорогу кортежу Кадырова или обогналкого-то из его охраны, то он пропадает, и его находят потом мертвым. Простокогда начинают бить, то люди начинают говорить что-то в ответ матом, и в итогеих забивают до смерти. Не дай бог, если подозрение на ваххабизм есть.
Такого даже в сталинские времена не было, чтобы отец за сынаотвечал. Репрессии были, но если сына арестовали за то, что он был противкоммунизма, то отца не трогали же.
Никто не может ничего возразить вообще ни по какой теме. Тричеловека если поговорят, то они уже знают. Не знаю, как они узнают. Или кто-тоиз троих настучал, или у них везде жучки торчат. Шагу не сделать там.
Недавно учителя из нефтяного института что-то обсуждалимежду собой в «Вотсаппе», и кто-то из них что-то раскритиковал. [Они] читают«Вотсапп», забрали восьмерых, отдубасили всех, и у одного ноги отказали. Всех,кроме него, отпустили, сказали, что он сбежал. У нас если говорят, что человексбежал, — значит, он мертв, на 100%. В итоге его нашли под обрывом, но все егопобои падением с обрыва невозможно объяснить. К тому же что ему делать подобрывом в отдаленном районе, если у него ноги отказали, как рассказалиотпущенные коллеги?
Митинги в поддержку Кадырова и Путина организуются так.
Начальник говорит подчиненным, что каждый должен привести пять человек, а еслине приведешь, то ищи другую работу. То есть каждый работник должен привести ссобой людей. Даже когда люди вроде бы сами должны идти смотреть, например наволосы пророка, то все равно, чтобы показать, какие чеченцы хорошие мусульмане,туда людей насильно собирают. Все должны быть счастливы, кричать «Аллаху акбар»и «Слава Рамзану».
Шамиль показывает нателефоне видеоинтервью чеченской журналистки и правозащитницы Айзан Саидовой обубийстве преподавателя Хизира Ежиева в январе 2016 года. Брест, 13 ноября 2016года
Кадырова в Чечне поддерживает, может быть, 1% [населения],остальные боятся, но даже не его. Если вы со мной работаете и до смертибоитесь, то вы будете исполнять приказы, получать деньги, хорошо жить, но любитьи уважать вы меня не будете. Даже его окружение его не поддерживает. Если быроссийская власть ушла из республики, его с окружением за одну ночь вырезалибы. Пока за ним целая Россия стоит, ничего с ним не сделаешь.
Вот он армию собирает, говорит, что это пехота Путина. Насамом деле это только для его защиты. Он понимает, что в России может бытьпереворот или Россия развалится, а ему-то некуда бежать, его везде ждутчеченцы. Поэтому ему нужна армия, которая будет до конца биться и умиратьвместе с ним. Если бы такая воевала против России, то война бы до сих пор шла,причем на территории России.
В его элитных войсках сначала тренируют, а потом отправляютв лес, чтобы человек испачкал руки кровью. Чтобы когда Кадырова захотятприрезать кровники, эти люди не могли предать его и уйти, потому что они всевместе запачканы кровью. Кадыров не дурак, он о своей безопасности заботится,поэтому такое жестокое подавление любого слова против — все только ради своейбезопасности. Он очень распутную жизнь ведет, он не такой праведныймусульманин, как показывают по телевизору.
Был такой рассказ, как люди взбунтовались против короля,вошли во дворец, ножом пырнули короля и жену, и пока они еще не умерли, кто-тосхватил их ребенка и разбил его о стену. Писатель пишет: «Какая же была винаэтого ребенка». И сам отвечает: «Довели». Вот и нас уже довели.
Людям нужен закон. Любой — хоть российский, хотьафриканский, хоть шариатский. Только чтобы он работал и защищал права человека,чтобы можно было обратиться в суд и нас бы защитили. Этого у нас нет.
Представьте себе, что вашего сына [забрали, а потом]выкинули на помойку. На нем видно все, что с ним делали, ни одной косточки нетцелой. Ты видишь, как его раскаленным металлом жгли, как все пальцы расплющилимолотком, все ногти вытащили, ногу не в одном месте сломали, чтобы пыткупродолжать, как зубы наживую вырвали. Ты видишь, что сделали с твоим сыном,братья видят. Если бы я такое увидел, я бы всех их мучил, потом лечил и сноватакое же делал. Не знаю, конечно, хватило бы у меня сердца на такое, но сейчаскажется, что смог бы сделать такое. И таких людей тысячи.
Во время войны погибло людей в сто раз меньше, чем послевойны. После войны в двухсот с чем-то селах каждый день мы слышим, чтопропадают по одному, по два человека, и это продолжается лет десять.
Я 13 раз пробовал в Польшу проехать, но там сидят люди,учившиеся европейской психологии. Они не знают наших особенностей, они смотрятпристально в глаза, а у нас мужчине непристойно смотреть женщине в глаза. А дляних если не смотрят в глаза, значит — врут.
Если в стране не защищаются права, то человек имеет правопопросить защиты в другой стране. Прав [в Чечне] нет ни у кого. Если вы несмеете даже возразить и только из-за этого вы живой, то какие уж тут права.
Поляки хотят, чтобы мы жили там как рабы? Почему мы должны жить как рабы?
В Польше схватить кого-то труднее. Человека там надосхватить, а чеченцы обычно спортивные, и надо пять-шесть человек, чтобы увестиаккуратно. Можно только взять киллера и пристрелить, как они уже делали. Здесьони еще могут на меня материал сделать, придумать, что я связан с террористами,что я пособник ИГИЛ, кого угодно из меня сделать, бумагу печатями заверить иотправить ее минским властям. Одного уже увезли отсюда, омоновцы [его] снялипрямо с поезда в Тересполе.
Спящий ребенок навокзале в Бресте. Всего на вокзале постоянно живет около 30 детей в возрасте от6 месяцев до 18 лет. Администрация вокзала запрещает беженцам спать днем.
Брест, 12 ноября 2016 года
Мадина
Мне не нравится в кадыровской политике то, что они нашурелигию на свою лад переделывают, делают нововведения. У них направление —суфизм, а я, например, суннитка.
Девушки, которые одеваются по сунне, носят хиджаб исвободную одежду. Если девушка с закрытым подбородком в темной свободной одеждеидет по улице, то ее схватывают, увозят и избивают и еще неизвестно что делают.
Я слышала много таких историй. Сама не видела, но просто так бы не говорили.
Они диктуют свою форму, говорят, что нужно обтягивающуюодежду носить, темное носить нельзя. А нам так нельзя. Парней, у которых штаныподвернуты — по сунне тоже так надо, — забирают. Так нельзя ходить, потому чтоони считают, что сунна — это ваххабизм.
У родственников парней, которые взорвались, поджигали дома,хотя они-то ни в чем не виноваты. Такая у них политика. Я понимаю, что естьлюди, которые в лесу прячутся, но [кадыровцы] путают их с людьми, которыепросто по сунне живут. Не то что путают даже, а зачем-то специально это делают.
Лично у меня были семейные проблемы, муж на кадыровцевработал и тоже был против такой одежды. Ребенка пытался у меня забрать,преследовал меня, но я не хочу об этом подробно говорить.
Я не коренная мусульманка, я ислам приняла. Что касаетсяпроблем у женщин, то у меня их не было, потому что для меня этот вопрос остроне стоит. Все зависит от того, какой у мужа иман [вера в Аллаха]. Если естьиман, то и права есть у жены, и уважение есть. У моего мужа, правда, не быловообще. Он там [на Кадырова] работал, поэтому исключено было о каких-то правахговорить.
Я не очень много раз пробовала проехать, нет денег, да ивообще непонятно, есть ли толк пытаться. [Пограничники] не слушают и издеваютсяпросто, не дают возможности рассказать, торопят. Такое ощущение, что им вообщебез разницы.
Мадина отказывается фотографироваться даже со спины, но неиз-за опасений за оставшихся в Чечне родственников (она москвичка, вышедшаязамуж за чеченца). «По исламу женщина себя напоказ выставлять не должна, алишний раз на камеру сниматься — это очень плохо», — говорит она.
Правозащитник Панасюк вступает в разговор и говорит, чтотех, кого пропускают в Польшу, потом заставляют фотографироваться без хиджаба,причем делают это мужчины.
«Серьезно? Это правда? — пораженно спрашивает Мадина, глядято на Панасюка, то на меня. Она в полном шоке. — Что же делать?»
Монологи были записаны13–14 ноября. К моменту публикации материала практически все его герои все-такипересекли границу с Польшей.