«Мало кто так умирает…»
Замечательный русский поэт Николай Гумилёв прожил невероятную жизнь, воевал, был награждён за храбрость двумя Георгиевскими крестами, и трагически погиб от пули ЧК. Он родился 130 лет назад, в Кронштадте в дворянской семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилёва. В детстве был слабым и болезненным ребёнком: его постоянно мучили головные боли. Стихи начал писать рано, в возрасте шести лет. Поступил в Царскосельскую гимназию, однако, проучившись лишь несколько месяцев, из-за болезни перешёл на домашнее обучение. Он снова в неё вернулся, когда семья возвратилась в Царское Село после поездки на Кавказ. Учился плохо, гения поэзии едва не исключили, при окончании в его аттестате была всего одна пятерка – по логике. Уже тогда его больше всего интересовали стихи, за год до окончания гимназии была издана его первая книга стихотворений.
Затем Гумилёв уехал учиться во Францию. Слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись и много путешествовал. Побывал в Италии и Франции, издавал литературный журнал. В Сорбонне Гумилёв познакомился с молодой поэтессой Елизаветой Дмитриевой, которая через несколько лет сыграла роковую роль в его судьбе.
Стихи как служение.
В 1918 - 1920 годах Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова. Вошел в Петроградский отдел Всероссийского Союза поэтов. В 1921 году выпустил два сборника стихов. С весны 1921 года он руководил в Петрограде студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэзии.
Близко знавший Гумилёва Николай Оцуп вспоминал: «Лекции он, как и все мы, читал, почти никогда не снимая шубы, так холодно было в нетопленых аудиториях. Пар валит изо рта, руки синеют, а Гумилёв читает о новой поэзии, о французских символистах, учит переводить и даже писать стихи. Делал он это не только затем, чтобы прокормить семью и себя, но и потому, что любил, всем существом любил поэзию и верил, что нужно помочь каждому человеку стихами облегчать свое недоумение, когда спросит он себя: зачем я живу? Для Гумилёва стихи были формой религиозного служения».
Не только на фронте, но и в годы красного террора в Петрограде Гумилёв вёл себя отчаянно смело.
Ирина Одоевцева в своих мемуарах «На берегах Невы» вспоминала, что однажды на вечере поэзии у балтфлотцев он читал свое знаменитое стихотворение «Капитаны» и отчетливо проскандировал перед увешанными оружием «братишками»:
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.
«По залу, - писала Одоевцева, - прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилёв продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилёв ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилёв победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали...»
Гибель.
Гумилёв нигде не скрывал своих взглядов — открыто крестился на храмы. На одном из поэтических вечеров на вопрос из зала — «каковы ваши политические убеждения?» он смело ответил: «я убеждённый монархист». За все это поэт потом жестоко поплатился. У Гумилёва была одна утопическая идея — о том, что в парламентах и правительствах будущего власть будет передана поэтам. Доклад на эту тему он прочитал в петроградском Доме искусств. Миссия поэта, утверждал Гумилёв, сродни жреческой, он существует в повседневности, но лучше других слышит голос Творца.
А потому хождение поэта во власть может уберечь человечество от катастрофически опасных отклонений от Его замысла. Он мечтал о спасении человечества, а вот самого себя спасти не смог…
3 августа 1921 года Гумилёва арестовали по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации Таганцева», и вскоре он был расстрелян. Есть несколько версий относительно причастности Гумилёва к заговору Таганцева. Согласно советской, он участвовал в заговоре, по второй – он знал о заговоре, но не донес, что в те времена считалось преступлением. А по третьей - заговора не было вообще, он полностью был сфабрикован ЧК в связи с Кронштадтским восстанием. Впрочем, многие исследователи творчества поэта считают, что человек с такими взглядами и ведущий себя так, как вел Гумилёв, в те годы просто не мог уцелеть.
Свою трагическую смерть поэт предвидел, в 1921 году сам себе написал эпитафию в стихах:
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне…
О мужественном поведении Гумилёва в застенках ЧК ходили легенды. Из тюрьмы он писал жене, утешая ее: "Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы". Перед расстрелом Гумилёв написал на стене камеры: "Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь".
Расстрел Гумилёва вызвал потрясение в петроградском обществе. О казни стало известно 1 сентября из расклеенных по городу объявлений. Ольга Форш так писала об этом дне: "А назавтра, хотя улицы были полны народом, они показались пустынными. Такое безмолвие может быть только... когда в доме покойник и живые к нему только что вошли. На столбах был расклеен один, приведенный уже в исполнение, приговор. Имя поэта там значилось... К уже ставшим недвижно подходил новый, прочитывал - чуть отойдя, оставался стоять. На проспектах, улицах, площадях возникли окаменелости. Каменный город".
Расстреливали в те годы так называемого красного террора чуть ли не ежедневно, но для многих современников расстрел Гумилёва был равнозначен расстрелу Пушкина. Поэта убили в самом расцвете таланта; каждый новый сборник его стихов был новой вершиной его творчества. Ушедший в эмиграцию поэт и литературовед Л. Страховский писал: «Глубочайшая трагедия русской поэзии в том, что три ее самых замечательных поэта кончили свою жизнь насильственной смертью и при этом в молодых годах: Пушкин – тридцати семи лет, Лермонтов – двадцати шести, Гумилёв – тридцати пяти».
Некоторые никак не могли поверить, что такое злодейство на самом деле свершилось. Группа литераторов обратилась к советскому правительству с письмом в защиту Гумилёва. Говорили, будто Максим Горький лично ездил в Москву к Ленину просить за Гумилёва, что бумага о помиловании опоздала или была задержана по личному указанию палача Петрограда Григория Зиновьева. Но бумаги о помиловании в деле Гумилёва нет и, скорее всего, ее никогда и не было.
В Казанском соборе кем-то была заказана панихида. Фамилия расстрелянного, конечно, не называлась, но все понимали слова священника: "Помяни душу убиенного раба твоего, Николая". Позднее была проведена еще одна панихида - в Спасской часовне Гуслицкого монастыря, которая находилась на Невском проспекте перед портиком Перинной линии. Часовня была забита народом... Среди петербуржцев ходила легенда, что раздраженный такой манифестацией Григорий Зиновьев приказал разрушить эту часовню. Но на самом деле она была снесена через восемь лет как «уродливая».
Владимир Набоков был убеждён, что кровавую развязку сделало неизбежной бесстрашие поэта, взбесившее его палачей. Он посвятил Гумилёву такие строки:
…И умру я не в летней беседке
от обжорства и от жары,
а с небесной бабочкой в сетке
на вершине дикой горы.
Место расстрела и захоронения поэта до сих пор неизвестно...
Владимир Малышев