Владислав Иноземцев: Начало сложных времен
Смерть — это такое событие, о котором невозможно сказать, что оно случилось вовремя. Однако что-то произошедшее так не ко времени, как кончина президента Узбекистана, трудно даже представить. Вполне вероятно, что похороны многолетнего главы бывшей советской республики пройдут в дни, когда созданному им государству исполнится четверть века — и следующие двадцать пять лет его существования практически наверняка окажутся даже более сложными, чем минувшие.
Я не буду спекулировать на тему преемника — сейчас об этом говорят все эксперты; не буду гадать о том, окажутся ли новые власти страны более пророссийскими, или проамериканскими, или прокитайскими; очевидно лишь, что с уходом Ислама Каримова бывшая советская Средняя Азия вступает в период, когда практически ничто не выглядит прочным и устойчивым.
Узбекистан, несмотря на его внешнеполитические «непоследовательности», за годы независимости сумел (как и его северный сосед, Казахстан) стать в экономическом и политическом отношении в полной мере «многовекторным» государством. Его экспорт ориентирован на Россию менее чем на 20%, и почти такие же доли приходятся на Турцию и Китай; импорт из России в целом также соответствует импорту как из Южной Кореи, так и из Китая. В страну приходили и приходят как европейские (MAN, ТеliaSonera), так и корейские (Daewoo) и китайские (Hayer) компании; быстро развивается промышленность, а темпы роста даже в последние годы достигали 6–9%. За время, прошедшее с распада СССР, в республике существенно выросла добыча полезных ископаемых; страна находится в первой десятке мировых производителей золота, урана, хлопка, природного газа. Однако эти экономические успехи обеспечивались прежде всего крайне низкими доходами населения и сопровождались колоссальным ростом неравенства.
Экономические успехи делали эффективным любое промышленное производство с иностранным участием — и неудивительно, что доля промышленности в ВВП за 20 лет выросла с 14 до 26%, а доля сельского хозяйства сократилась более чем вдвое. По сути Узбекистан мог бы стать новым «азиатским тигром», однако этому помешало сразу несколько факторов. Во-первых, власти все же не уделяли достаточного внимания промышленному развитию, которое не могло спасти страну от нарастающей безработицы (сейчас, по неофициальным данным, она превышает 20%); как следствие, многие узбеки устремились за границу, прежде всего в Россию, что создало совершенно иную модель роста. Во-вторых, авторитарный стиль управления рождал волюнтаризм, распространявшийся и на экономику. Как следствие, инвестиционный климат становился все менее благоприятным, а ведение бизнеса считалось иностранными предпринимателями исключительно рискованным. В-третьих, Узбекистан не претендовал и не претендует на статус глобализированной промышленной страны: индустриальный экспорт (пример — те же «УзDaewoo») ориентирован практически исключительно на рынки России и стран СНГ. Поэтому бедность стала в стране хронической (средняя зарплата составляет не более $150) и порождает массу проблем.
Низкие доходы населения и неравенство обусловлены несколькими факторами и делают Узбекистан уязвимым как в экономическом, так и в политическом отношении. Прежде всего следует отметить клановость и семейственность, практически полностью закрывшие нормальные «кадровые лифты». Кроме того, следует учесть, что за четверть века большая часть русских и «русскоязычных» была выдавлена из страны, а распределение значимых должностей давно проводится лишь среди этнических узбеков (что, в свою очередь, вызывает недовольство таджиков, составляющих более трети населения). Разрыв в благосостоянии между жителями городов и сельским населением продолжает расти — и все это на фоне жиреющей бюрократии, которая живет в подчеркнуто закрытых сообществах. Подобное неравенство — так же как и устойчивая бедность — усиливают ощущение бесперспективности жизни у сотен тысяч людей, что становится благодатной почвой для распространения экстремистских идеологий и деятельности сторонников радикальных исламских течений.
Уход Каримова, который на протяжении многих лет удерживал страну с применением крайне жестких методов в отношении не только оппозиции, но и любых нелояльных к нему людей, может иметь крайне серьезные последствия. Кто бы ни стал его преемником, он столкнется с длинным списком экономико-социальных вызовов.
Прежде всего, в стране практически наверняка затормозится экономический рост, так как и иностранные инвесторы, и узбекские олигархи будут остерегаться инвестировать в условиях политической неопределенности (а в масштабах бывшего СССР это первый случай, когда диктатор уходит при отсутствии четко обозначенного преемника). Вряд ли удастся избежать передела собственности между кланами, что также усилит экономическую дезорганизацию. Наконец не нужно сбрасывать со счетов и тот факт, что за последние два года из-за кризиса в России в Узбекистан вернулись до 600 тысяч гастарбайтеров, а трансферт финансовых средств из России на родину сократился с $5,64 млн в 2014 году до $3,06 в 2015 году и имеет шанс снижаться и далее. В отличие от соседней Туркмении, где основой национальной экономики является газовая отрасль, узбекская экономика более диверсифицирована, а следовательно, в ней присутствует и большее число групп влияния, у каждой из которых свои интересы и свои представления о перспективах страны и ее будущем лидере. Дадут знать о себе и региональные различия — противоречия между бедными и относительно успешными районами никто не отменял, а Ферганская долина остается самым взрывоопасным местом.
При этом узбекские силовики представляют собой далеко не только средство подавления политической оппозиции: это огромная масса людей, практически легально «кормящихся» за счет поборов с предпринимателей и населения, поставленных в очень жесткие условия. Соответственно, любое заметное снижение жизненного уровня, не сопровождающееся сокращением собираемой дани (а последнее вряд ли произойдет: чем больше неопределенность, тем разнузданнее коррупция), способно вызвать массовые протесты населения, причем не из-за пресловутого отсутствия демократии, а по чисто экономическим причинам.
Для того чтобы в стране не произошло социального взрыва на фоне экономического кризиса и роста исламского экстремизма, Узбекистану необходимы реформы — совершенно не обязательно демократические, но направленные на сокращение бюрократического и силового произвола и на достижение определенной корреляции между ростом экономики и уровнем жизни. В какой-то мере можно сказать, что стране следует перейти от нынешней северокорейской модели к южнокорейской, пусть и такой, которая в этой стране существовала в годы военной диктатуры. Иного пути у новых властей Ташкента практически не остается: попытка и дальше «давить» народ, выжимая последнее на обеспечение процветания «начальников» различного уровня, неизбежно приведет к бунту, в котором объединятся бедняки (в том числе и вернувшиеся из России), представители этнических меньшинств и исламисты. Этот бунт, в отличие, например, от произошедшего в Андижане в 2005 году, будет намного более масштабным, так как практически наверняка окажется поддержан представителями тех кланов, лидеров которых «ототрут» от власти в уже начавшейся в столице борьбе. Попытка «либерализовать» десятилетиями строившееся авторитарное общество заведомо обречена на провал и может привести лишь к стремительной исламизации страны, обладающей самыми большими в Центральной Азии населением и армией. Следует также заметить, что переходный период в Узбекистане будет очень показательным еще и потому, что достигнутая страной экономическая и политическая «многовекторность» должна будет пройти проверку на прочность: интересы России, Китая и Турции — стран, которые сегодня объявляют друг друга чуть ли не ближайшими союзниками, — в Среднеазиатском регионе отнюдь не выглядят тождественными.
Стоит ли надеяться, что узбекское руководство сумеет ответить на этот вызов? Я думаю, что вероятность успешного и мирного перехода от эпохи первого президента в дальнейшей истории страны как в Узбекистане, так и в соседних государствах крайне невелика. Для того чтобы она реализовалась, нужны сразу несколько условий: во-первых, консенсус среди элиты относительно того, что окончательные «разборки» по вопросу о «престолонаследии» стоит на время отложить; во-вторых, демонстрация на первых же этапах «нового времени» определенной экономической либерализации ради убеждения населения в том, что намного лучше начать больше зарабатывать, чем выходить на баррикады; в-третьих, последовательный отказ от розыгрыша любых националистических «карт», способных взорвать общество, и наконец, в-четвертых, поддержание прежней внешней политики без изменения курса в пользу одного из многочисленных «друзей», что может вызвать болезненную реакцию остальных. Хотя все эти условия выглядят очевидными, в чрезвычайной ситуации реализовать их будет, на мой взгляд, достаточно тяжело. И даже если новый лидер будет объявлен в ближайшие дни, совершенно не очевидно, что транзит можно считать успешно закончившимся.
Конечно, хотелось бы пожелать Узбекистану мира и процветания — и не только потому, что его народ вполне их заслуживает, но и потому, что серьезная дестабилизация этой страны способна стать началом сложных времен для всей Центральной Азии, привести к масштабной радикализации региона, похоронить российские интеграционные проекты и заставить российские власти надолго забыть про внешнеполитические дилеммы «ориентации на Запад» или «поворота на Восток», приковав все их внимание к Югу.