Знаки грядущих бед
Чем дольше существует человечество, тем больше проявляется правота Льва Толстого: история – это частная жизнь. Изменения в этой частной жизни куда существеннее «дрожания правой икры Наполеона». Изменения эти незаметны, но тем они существеннее, сущностнее.
Выставка в Петербурге так и называется: «Частная жизнь. Семейные альбомы из собрания Росфото». Первые фотографии появились в России в 1839 году. Кстати, проживи Пушкин еще два года, и у нас был бы его фотопортрет, как есть у нас фотопортрет Гоголя. Лермонтов погиб в 1841, но в обстановке кавказской войны фотографии тогда было делать затруднительно.
Эта затруднительность продолжалась до 60-х годов XIX века. Вот в это время фотография стала превращаться из элитарной забавы в массовую. Тогда и появились первые семейные фотоальбомы. Сначала у элиты. Скажем, у царской семьи или у фрейлины Елизаветы Эйлер, в замужестве княгини Сайн-Виттгенштейн. Ее предком был Леонардо Эйлер, знаменитый математик и астроном, друг Ломоносова. Альбом фрейлины – первый.
Глядя на пожелтевшие фотографии Александра II, его жены Марии Александровны, его сына Александра Александровича (будущего Александра III), прикидываешь: а ведь у Клио, музы истории, есть символическая логика. Это же очень символично, что эпоха великих реформ Александра II совпала с фактическим началом фотографии в России; свободный человек получил возможность фиксировать себя, своих близких, свою жизнь.
Более того, именно в эту пору царь, помазанник Божий, стал привыкать к тому, что и он частный человек, человек семьи, дружеского окружения. Стал привыкать смотреть на себя по-другому. Прежде были парадные портреты. Но парадные портреты – элемент высокой политики, а фотография – дело семейное, личное. Из громовержца, Юпитера царь (сам для себя) превращается в политика, просто политика. Или – человека. Такого же, как композитор Антон Рубинштейн или композитор Рихард Вагнер. В альбоме у Елизаветы Эйлер есть и их фотографии.
Если бы не семейные фотографии царской семьи, Николай II ни за что бы не согласился на свой знаменитый антипарадный портрет Серова. Но Николай II уже привык к тому, что он может быть запечатлен в кругу семьи своего отца, Александра III, на ступенях ливадийской дачи, сам в матроске, его дядя пуделя обнимает, папа, большой и толстый, вальяжно расположился в центре. Просто богатая дворянская семья. А раз есть такие изображения, то что особенного в том, если художник изобразит его в скромной полувоенной форме с дымящейся папироской в руках?
Сигаретка этот великий портрет и погубила. Матросы, ворвавшиеся в Зимний дворец, вырезали в углу рта Николая на портрете дырку и вставили в дырку самокрутку. Не будь этой бытовой детали, они бы не выделили из фона этот портрет. Мало ли было портретов в Зимнем! Но этот выделили, и не только потому, что это был ненавистный Николашка, но и потому, что папироска в руке уравнивала их с царем. Гляди-ка, тоже дымит! Ну-ка, дай ему прикурить, пущай затянется.
История интеллигенции
А потом фотография стала захватывать все более широкие слои населения. Прежде всего, интеллигенцию. Сначала богатую, знатную. Альбом графа Дмитрия Толстого, правнука Михаила Кутузова, обер-церемониймейстера двора и директора Эрмитажа с 1909 по 1918 годы. Именно он поднял Эрмитаж на уровень европейских музеев – Лувра и Прадо. Одно только приобретение картины Леонардо да Винчи «Мадонна с цветком» чего стоит. Чем ближе к нам, к нашему времени, тем фотография становится раскованнее, интимнее. Вряд ли в 60-х годах кто-нибудь согласился, чтобы его и семейство снимали на пляже. Граф Толстой соглашался.
В небольшой комнате музея показывают фотофильм по семейному альбому художника Мстислава Добужинского. Текст воспоминаний Добужинского очень хорошо читает режиссер-документалист Максим Якубсон. В этом есть какая-то топографическая правота. За два квартала от выставки, на Большой Морской, стоит особняк депутата Государственной думы от фракции кадетов, Владимира Набокова, убитого в Берлине русскими черносотенцами. В этот особняк Мстислав Добужинский приходил учить рисовать сына Набокова, Володю, будущего писателя. Может быть, от этих уроков замечательного графика у Владимира Набокова осталась живописная точность описаний, любовь к четко прорисованной детали?
На экране появляются отец Мстислава, генерал-лейтенант, мать, оперная певица, расставшаяся с генерал-лейтенантом, так что генерал один воспитывал сына, сам Мстислав, его дед, новгородский священник, его дядья, его свойственник, физиолог Иван Павлов, благодаря протекции которого маленький Слава мог играть в саду Военно-медицинской академии. Мелькают кадры остановленной прошлой, ушедшей жизни.
Собственно, это и есть конструктивный принцип выставки. Остановленные кадры истории российской интеллигенции от эпохи реформ 60-х годов до 60-х годов ХХ века. Становится видно, как менялись не только одежды, но и люди. Как из людей Чехова они становились людьми Юрия Трифонова или Булата Окуджавы. На выставке есть альбом Василия Кононова, химика, археолога, реставратора. Одного из создателей советской научной реставрации археологических памятников. О лекциях старика Кононова с восторгом пишет в своих мемуарах археолог Лев Клейн.
Две фотографии из этого альбома приковывают внимание. Фотография родителей Кононова 70-х годов XIX века и фотография его жены Гертруды Васильевны и дочки 1919 года рождения. На первой фотографии – строгие, спокойные, чуть напряженные, но поразительно уверенные в себе люди. Они живут по правилам. И твердо знают: правила жизни неизменны. На второй фотографии печальная женщина на обшарпанном диване. Она смотрит мимо объектива. Задумалась. Правила жизни изменились. И еще не раз будут меняться. Уверенности в ней нет. Строгость есть. Понимание того, что своим правилам она не изменит, есть. Но главное в этой фотографии не только эта худая трагическая женщина, но и ее дочка. Веселая девчушка с бантиком, в чистеньком платьице, улыбающаяся – рот до ушей. Тогда понимаешь: Гертруда Васильевна все сделает для того, чтобы ее дочка вот так улыбалась. Как бы ни изменилась жизнь, дочка будет улыбаться, пока жива Гертруда Васильевна.
По ту сторону перил
На выставке еще представлены фотографии из альбомов Евгения Кринова, астронома и геолога, исследователя метеоритов вообще и Тунгусского метеорита в частности. Один из метеоритных материалов в 1966 году был назван в его честь – криновит. Это самые нежные фотографии, самые семейные.
Относятся они к тридцатым годам ХХ века. Совершенно великолепная фотография 1931 года – жена Кринова с маленькой дочерью. Дача. Парнишка какой-то болтается на турнике. Две девочки в гамаке. Видно, как человек старается войти в свой мир, уютный и обустроенный. А поскольку ты знаешь, что вокруг этого человека бушует и что еще разбушуется, то ничего плохого в этом стремлении ты не видишь. Только хорошее.
Выставочное фото дают представление о том, как выглядел семейный альбом типичного жителя Петербурга начала ХХ века.
Фотографии из альбома Владимира Беклемишева, знаменитого скульптора своего времени. Он был настолько востребован, что смог купить имение Герчиково у князей Мещерских в Смоленской губернии. Все фотографии из альбома как раз и посвящены Герчиково. И это самые красивые фотографии на выставке. Две девушки в белых платьях сидят на скамейке спина к спине, за ними лес. Какая-то воздушность есть в этой фотографии, театральность. Но хорошая, живая театральность.
Есть и фотография с самим Беклемишевым на ступенях усадьбы. Он среди друзей и семьи. И его сразу видно. Не потому что он в центре, будь он сбоку, он все равно был бы заметен. Настоящий чеховский интеллигент. Нет, не потому что бородка и очки. Улыбка. Печальная улыбка. Видно, что человек печален, но нет-нет, да и сможет что-нибудь учудить. Недаром Малявин написал удивительный его портрет. Клубящаяся черная тьма, разорванная, как занавес, и в эту прорезь выглядывает смеющееся лицо Беклемишева. Малявин угадал. Лучшая работа Беклемишева «Беглый раб» (по мотивам «Хижины дяди Тома») исчезла из Эрмитажа и была обнаружена в 2010 году электриками Михаилом Смирновым и Алексеем Кукурудзой. Меняли электрощит на лестнице и обнаружили замурованную в стену работу Беклемишева. Судя по обрывку газеты, статую замуровали в 1947 году. Почему? Кто? Непонятно… Но, глядя на лицо улыбающегося Беклемишева и вспоминая малявинский портрет, почему-то понимаешь: да, со скульптурой именно этого мастера могла произойти такая история, разрывающая стену, а за стеной – «Беглый раб».
Кроме того, на выставке полно альбомов или неизвестных людей, или людей, известных только по фамилиям. Как правило, это альбомы 10-х годов ХХ века. Вот это самое интересное. Ты видишь поколение интеллигентов перед мощным социальным катаклизмом. Ты видишь, насколько они беспечны и свободны. Но в этой своей свободе они сохраняют осанку. Полно фотографий, где они дурачатся. Но как бы они ни дурачились, спина остается прямой. Альбом учащегося Поливановской учительской семинарии. Семинаристы разыгрывают античную сцену в среднерусской полосе на фоне рощицы. Разделись догола. Не пугайтесь, сделали себе набедренные повязки из березовых ветвей и изображают сатиров, фавнов. Получается смешно и красиво. С (повторюсь) осанкой.
Самая в этом смысле потрясающая фотография из альбома воспитанницы Елизаветинского института благородных девиц. Поначалу не понимаешь, что в этой фотографии особенного. Две институтки. Одна – маленькая, из младших классов – стоит на лестничной площадке. Другая – большая, уже девушка из выпускного класса, стоит на лестнице. Потом обращаешь внимание на то, что младшая смотрит на старшую как-то странно. С восторгом, что ли? С замиранием сердца? Ну, младшие институтки всегда смотрели с обожанием на старших. Но тут что-то другое, всматриваешься и видишь, что девушка в строгой форме институтки, белая блузка, черная длинная юбка, стоит по ту сторону перил. На небольшом кусочке ступени она стоит прямо над лестничным пролетом. Одной рукой держится, другую уронила вдоль тела.
Поскольку стоит она абсолютно спокойно, прямо, не улыбаясь, словно у доски отвечает урок или слушает, как ей отвечают урок; поскольку ничем не выдает того, что она дурачится, то ты и не обращаешь внимания: институтка стоит непосредственно над лестничным пролетом на маленьком пространстве ступени. И когда ты это видишь, то понимаешь, что эта девушка, куда бы ее ни забросила история России ХХ века – в эмиграцию, в ссылку, в советское научное или образовательное учреждение, – уцелеет физически и духовно. Сохраняя осанку, она вот так и будет стоять по ту сторону перил на маленьком пространстве предоставленной ей ступени.