Как читать японскую поэзию — на примере текстов Масаока Сики
Что мы знаем о японской поэзии? Ну, есть «хайку», трёхстрочные такие стихотворения — чаще всего про природу. Кто их писал? Басё, конечно. А ещё? В первом тексте своего авторского цикла «Басё — не всё» переводчик и автор телеграм-канала «прилетают гуси» Елизавета Романова рассказывает о Масаока Сики — японском поэте, который любил бейсбол, болел туберкулёзом, «наслаждался хурмой» — и обо всём этом писал стихи (совсем не такие, как у Басё — но удивительно близкие к некоторым текстам, например, Эзры Паунда).
В 1913 году в США было опубликовано стихотворение «На станции метро» американского поэта Эзры Паунда, короткое и своеобразное. Сначала поэт написал нечто в тридцать строчек, потом стал вдумчиво (или не очень) вычеркивать строчку за строчкой, пока не оставил две, всего четырнадцать слов. По словам Паунда, он старался запечатлеть то мгновение, когда нечто внешнее и объективное превращается во внутреннее и субъективное. Вот это стихотворение:
Напоминает же японские хайку? Не безосновательно. Паунд чувствовал, что и в какой мере взять у западной традиции, а что — у восточной, чтобы возник новый, созвучный тому времени поэтический жест. Есть ощущение, что он был очарован ровно тем японским духом, искусством, каким его видит современный среднестатистический русский читатель. Вряд ли Паунд знал, что на рубеже XIX и XX веков (по меркам истории — вот только что) его англоязычные коллеги по перу в лице Шекспира, Байрона, Лонгфелло и других ворвались на территорию открывшейся миру Японии и привели её снулый литературный мир в смятение.
Веками японская поэзия была в законсервированном состоянии: сочинительство, составление поэтических сборников, конкурсы — ну вот это всё, — было докучливой формальностью. Стагнации поэтического процесса отчасти помогли и эклектичные религиозные взгляды японцев: раз уж всё в мире быстротечно и бренно, надо фиксировать вечное, а самовыражаться в искусстве, в поэзии — пустое занятие. Японские поэты привыкли из века век повторять одни и те же штампы и образы, цитировали признанных мастеров прошлого. Вы ведь тоже невольно чувствуете уважение к собеседнику, когда тому легко и к месту удается ввернуть какую-нибудь цитату из Хлебникова? Вот и тем далеким от нас японцам такие финты казались очень крутыми. А ещё составлялись готовые списки сезонных слов, которыми надо было пользоваться. Да, с разнообразием были проблемы.
В 1867 году началась эпоха Мэйдзи: в стране, веками сидевшей на феодальной самоизоляции, началасьиндустриализация. Под влиянием западных веяний стали меняться экономика, политика, культура и литература. Японцы начали читать и переводить европейских авторов. И вот одни, отринув своё наследие, в экстатическом порыве подняли на щит западную поэзию: «Как можно писать эти устаревшие танки и хайки, ведь они не могут вместить в себя все потрясения и проблемы современного японца!» Чувства меры Пунда им не хватало. В противовес, разумеется, выступали костные «японофилы»: «традиции превыше всего, надо сохранять «японскость» любой ценой и не поддаваться зловредному западному духу!» Между тем всем ныне известная краткая поэтическая форма хайку спала мёртвым сном и ждала, когда явится спаситель — и пробудит её ото сна.
И как символично: в 1867 году в Японии родился поэт Масаока Сики. В его жизни было мало захватывающего: болел туберкулезом и из-за проблем с позвоночником часть жизни провёл прикованным к постели (в этом контексте поздние его стихи читаются особенно пронзительно). Своей болезни не стеснялся и не скрывал её. «Сики» — не что иное, как псевдоним — китайско-японское чтение слова «кукушка», которая по легенде при пении кашляет кровью. Такая вот самоирония. Но нас интересует не это.
Как писал Масаока Сики
В традиционной японской поэзии есть приём, неоспоримо обезоруживающий и требующий, чтобы его трепетно сохраняли: это намёк. Для японских поэтов первостепенно важно передать незримое; главное не то, что написано, а то невысказанное, что лежит за пределами слов. Если выражать чувства слишком полно и ясно, то исчезнет тайна японского искусства. И ещё — не должно быть ничего лишнего: надо сосредоточиться на одном. Как говорил Ясунари Кавабата: «Один цветок лучше, чем сто, передает цветочность цветка».
Масаока Сики глубоко понимал не только недостатки японской поэзии, которые грозили свести её в могилу, но ивсе её прелести. Его революционность проявлялась как раз в умении балансировать. Например, призывая избавиться от идола-Басё, он в той же статье прямо говорит и о том, за что его уважает. Западный реализм научил Сики использовать свои непосредственные наблюдения. Так появился принцип «сясэй». Сики утверждал, что бездумное повторение один и тех же клише необходимо оставить в прошлом. Художник смотрит на природу и пишет её такой, какой видит, а не так, как предписывают каноны.
Конечно, Сики не требовал слепого копирования, но настаивал на честности и точности восприятия. Впрочем, сам он реализовал этот принцип не сразу. Возьмём его стихотворение 1886 года:
Здесь проводится негласное сравнение мохнатой восьмилистовой сакуры с обычной. Причём обычная сакура опадает постепенно, лепесток за лепестком, а вот умолять восьмилистную сакуру поступить также бесполезно, — она увядает сразу. Сики не мог об этом не знать, но красоты ради сделал такое допущение. А вот его хайку 1895 года:
Тут принцип сясэй реализован. Поскольку тутовые деревья растут рядом с пшеницей, во время её посева их ветви связывали вместе (чтобы не мешали). Может, так делают и сейчас.
Ещё Сики вывел концепцию двух типов красоты: восточной (пассивной) и западной (активной). Он стремился объединить созерцательное начало, характерное для восточной красоты, с динамичностью и экспрессивностью западной. Включал в свои тексты образы, темы и лексику, которые ранее не считались подходящими для классической поэзии: например, упоминал о паровозах, зубных порошках и телеграфных столбах — обо всём, что позволяло отразить современную жизнь. Однако самые яркие радикальные предложения Сики и его учеников редко реализовывались на практике. Всё-таки Сики нигилистом не был, так что некоторых бытовых предметов и реалий в их поэзии всё-таки не встретить. Например, в сборниках его стихов не найти ни одного паровоза. Зато есть несколько стихотворений с железнодорожной станцией (ниже — не один текст, а пять отдельных):
На примере этих стихов видно, что Сики не отказывается от использования сезонных слов (в каждом стихотворении есть маркер времени года), то есть не порывает с поэтическими канонами полностью. Почти все они меланхоличны, пронизаны мотивом одиночества, оставленности. Разве что стихотворение про хурму выглядит скорее юмористической зарисовкой (о любви Сики к хурме можно написать отдельную статью).
Бейсбол, хурма и смерть
А вот чего действительно нельзя отыскать у коллективных Басё и Иссы, так это бейсбола. Масаока Сики считается первым фанатом бейсбола в рядах хайкистов. Можно даже нагуглить статью, в которой он объясняет правила игры и перекладывает названия бейсбольных позиций и иной специфической лексики на родной язык. Ему даже приписывают фразу «бейсбол — это самая увлекательная и благородная из всех войн».
В известной пьесе Тома Стоппарда Розенкранц задаётся вопросом: «Когда человек осознаёт свою смертность?»И сам же отвечает на него: при рождении. А вот Джанин Бейхман, излагая биографию Сики, считает, что перелом в ощущении смерти поэтом произошёл во взрослом возрасте. Сики собрался работать военным корреспондентом во время Первой Японо-китайской войны, причём уже к тому времени болел туберкулёзом. По словам Бейхман, до самого момента отбытия Сики пребывал в приподнятом настроении и сыпал фразочками в таком, скажем, самурайском духе. Мысль о том, что и его может постигнуть смерть, пришла только в тот миг, как поезд, увозящий его в Хиросиму (оттуда уже предстояло отплыть в Китай), тронулся с токийского вокзала. Тогда поэта настигло невыносимое чувство одиночества. Война вскоре закончилась, но озарения такого рода, конечно, не проходят бесследно. Да и состояние его ухудшилось. В 1896 году он сложил такое стихотворение:
Тоже слепок жизни. Летом дети соседки, прячась от жары, заглядывали в дом Сики поиграть, а осенью смогли проводить больше времени на улице. В этом «бегут мимо» — всё одиночество поэта, которое кочует из хайку в хайку. А вот одно из последних стихотворений 1901 года. Про хурму. Но не совсем про хурму:
Масаока Сики не был нигилистом. Не был Введенским, не писал лесенкой — короче, не был эпатажен в той же мере, как наши «серебряные» поэты, но всё равно позволил взглянуть на мир японской поэзии под немного другим углом. Можно спросить: «Ну, позволил. Ну и что?»
В 2026 году в России по-прежнему встречаются два читательских подхода. Одни безусловно верят в гений коллективного поэта Басё. «Пусть верят» — скажете, однако в этом безропотном обожании видится губительная пассивность чувства. Для других коллективный Басё — нечто априорно непознаваемое. Такой взгляд на японскую поэзию и искусство уже приводит к вульгарному отречению от какой-либо попытки её познать: «я в домике»
И здесь мы возвращаемся к Эзре Паунду: он ведь не просто сложил прекрасное стихотворение, но увидел в этой чуждой поэтической традиции что-то знакомое. Узнал в ней себя. Если вы не узнаёте себя в Басё, то попробуйте заглянуть в лицо Масаоке Сики.