Ошибались, но были правы

Внутренний монолог

Про писателей Аркадия и Бориса Стругацких я всегда говорю так: их не смог испортить даже современный кинематограф. 28 августа у нас будет очередной повод об этом вспомнить – в этот день родился старший из братьев – Аркадий.
Напоминаю об этом на тот случай, если кому-то для этого вообще нужен повод. Мне вот – не нужен: их книги со мной давно, прочно и навсегда. Жаль только, что новых названий в списке написанного АБС (так их прозвали в отечественной читательской среде) уже не прибавится. Увы, никто не бессмертен. Кроме книг, разумеется. Тем более – книг Стругацких.
АБС умудрились написать массу коммунистических, но при этом часто неугодных издателям книг. Они не верили в бога, но верили в человека, как бы тот ни убеждал их в обратном. Про них скажут парадоксальное: «Значит ли это, что они ошибались? Да. Но значит ли это, что они были неправы? Нет».
Аркадий Стругацкий был старшим из этого творческого дуэта и умер раньше. Младший из братьев – Борис - казался немного бессмертным. Не потому, что поклонники не понимали, что так не бывает. Просто очень уж не хотелось верить, что и этот когда-нибудь уйдёт, вслед за старшим братом. 
И младший Стругацкий до последнего был на связи с нами. Любой мог зайти на сайт, где много лет Борис Натанович в режиме онлайн-интервью отвечал на вопросы читателей. Потом и этого не стало.
Не каждый разделяет траурное настроение. Кто-то заявит, что фантастику не любит, а потому АБС не читал, следовательно, горевать особо не о чем.
Чудаки! Фантастика фантастике рознь. Ты можешь отвергать «Страну багровых туч», «Полдень. ХХII век», «Парня из преисподней». Но считать «Понедельник начинается в субботу», «Сказку о тройке», «Улитку на склоне», «Пикник на обочине», «Трудно быть богом», «Обитаемый остров», я уж не говорю про «Гадкие лебеди» или «Град обречённый», «всего лишь» фантастикой, то есть жанром по определению «низким» – просто узколобость! Это всё равно, что считать «Мастера и Маргариту» или «Собачье сердце» мистическим и фантастическим триллерами и приравнивать их к какой-нибудь книжке для школьниц о нелёгкой любви вампира и оборотня.
Это, что касается претензий к фантастике. Что же до «устарелости», то выйдет ещё интересней.
Кого изобличают Стругацкие? Правильно, мещан и неучей, почему-то всегда оказывающихся в более выигрышном положении по сравнению с теми, кто гораздо умнее и порядочнее. Они по-прежнему не способны написать без ошибки ни одного циркуляра, но при этом прекрасно себя чувствуют! Или вы хотите сказать, что исчезли бюрократия и бюрократы? Или безграмотные начальники все внезапно вымерли? Почитайте «Сказку о Тройке» – а потом зайдите в любое учреждение. И вы увидите.
А общество потребления из «Хищных вещей века»? Думаете, оно куда-то делось? Имейте в виду: книга, как «дух захлебнулся в брюшном сале», действительно написана Стругацкими ещё в 60-е. Но выйдите на улицу. Или послушайте, о чём говорят люди, вот-вот окончательно превратившиеся в приложения к своим гаджетам. И вы увидите.
В общем, кто читал – тот меня поймёт. А кто не читал – тот мне не судья.
Так вот: их произведения меня в своё время пробрали до такой степени, что сподвигли писать по ним дипломную в университете. Это была первая (боюсь, что и последняя) дипломная на эту тему, написанная в стенах КБГУ. Помню, как все мои однокорытники по филфаку делали страшные глаза, когда слышали её тему. Звучала она так: «Художественная концепция человека в творчестве братьев Стругацких». Однако в ужас их приводило не это. В ужас их приводила мысль о том, что эту дипломную мне надо будет писать САМОМУ! 
«Слушай, но ведь по Стругацким нет никакой опубликованной критики! – холодея, покрываясь потом и даже понижая голос от страха, говорили одни. – Откуда же ты списывать будешь?»
То, что критиком и рецензентом можно быть и самому, им в головы, видимо, не приходило.
«Вечно тебе больше всех надо, Мечиев! – говорили другие. – То ли дело мы: возьмём какого-нибудь Пушкина или Достоевского – и знай, будем переписывать! По ним уже тонны написаны! Без всяких напряг! Красота!».
Этих вторых вдобавок к тому, что диплом надо будет писать самому, ужасало то, что автора, по которому диплом пишешь, надо было читать. На такой подвиг они согласны не были (включая, кстати, и выбранных ими Пушкина с Достоевским).
«Стыдно мне за вас, бездельников от филологии!», - отвечал я таким.
Впрочем, дело давнее. Скоро филологию вообще, как выразился персонаж «Двенадцати стульев», будут на том свете с фонарями искать. 
Со временем книги не забылись. На моё счастье, не забылись они и российским книгоиздательством, заботливо выпустившим их все в новых, красочных обложках и всё ещё продолжающим выпускать.
И вообще мне, наверное, хватит говорить. Пусть говорят Учителя. Между прочим, так Стругацких называли не только молодые фантасты. Поэтому я прошу хоть немного ознакомиться, так сказать, с первоисточником. И не говорить потом, что это вам ничего не напоминает:
«Там, где царствует серость, к власти приходят чёрные». «Политика есть искусство отмывать дочиста очень грязной водой». «Да, воистину: самые убедительные наши победы мы одерживаем над воображаемым противником». «Выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет отказаться в нужный момент от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится – отказаться и от них». «Великие писатели тоже всегда брюзжат. Это их нормальное состояние, потому что они – это больная совесть общества, о которой само общество, может быть, даже и не подозревает». «Но больше всего я боюсь тьмы, потому что во тьме все становятся одинаково серыми». «Зачем тебе горькие истины? Что ты с ними будешь делать? Молиться, чтобы всё было не так? Или, чего доброго, возьмёшься переделывать то, что есть, в то, что должно быть?». «Так поступать нельзя. А что такое «нельзя», ты знаешь? Это значит: не желательно, не одобряется, а поскольку не одобряется, значит, поступать так нельзя. Что можно – это ещё неизвестно, а уж что нельзя – то нельзя». «Ну, как дела? Одних грамотеев режем, других учим?». «Ненавидеть за деньги нельзя. А они ненавидят. И вот я хотел бы знать: за что?». «Это очень знающий человек. Почему он против нас? Если наше дело правое, почему он не знает этого – образованный, культурный человек? Почему он на пороге смерти говорит нам в лицо, что он за народ и против нас?». «Раб гораздо лучше понимает своего господина, пусть даже самого жестокого, чем своего освободителя, ибо каждый раб отлично представляет себя на месте господина, но мало кто представляет себя на месте бескорыстного освободителя». «А поле было всегда. Незаметное, вездесущее, всепроникающее. Его непрерывно излучала гигантская сеть башен, опутывающая страну. Гигантским пылесосом оно вытягивало из десятков миллионов душ всякое сомнение по поводу того, что кричали газеты, брошюры, радио, телевидение, что твердили учителя в школах и офицеры в казармах, что сверкало неоном поперёк улиц, что провозглашалось с амвонов церквей. Неизвестные Отцы направляли волю и энергию миллионных масс, куда им заблагорассудится».
Напоследок я приберёг своё любимое. Это «Обитаемый остров»: «Вы живете не на внутренней поверхности шара. Вы живете на внешней поверхности шара. И таких шаров ещё множество в мире, на некоторых живут гораздо хуже вас, а на некоторых – гораздо лучше вас. Но нигде больше не живут глупее. Не верите? Ну и чёрт с вами. Я пошёл».