Судьба профессора в Америке
Подготовил Сергей Князев
В 1975 году ленинградец Анатолий Симонович Либерман, к тому времени уже признанный лингвист (история языкознания, скандинавистика), доктор наук, автор нескольких книг и десятков статей, эмигрировал в США и сразу же получил преподавательскую должность в Миннесотском Университете (Миннепаполис), где и трудится по сей день. За эти полвека А. С. Либерман объездил с лекциями немало стран, выпустил труды по истории германских языков и комментированные издания на английском языке классиков русской филологии, переводил на английский Лермонтова, Баратынского, Тютчева; опубликовал свои переводы сонетов Шекспира на русский, стал лауреатом множества профессиональных наград, на протяжении десятков лет выступал как литературный критик…
В последние годы Анатолий Симонович активно печатается и в России (сборники статей, эссе, стихотворных переводов и оригинальных поэтических произведений, роман «Отец и сын, или Мир без границ»).
В своем интервью «Литературной газете» А. С. Либерман рассуждает о нынешнем состоянии западной филологической науки и университетского преподавания, говорит о том, как повлияли в свое время на интерес к славистике политические изменения в СССР и вообще как влияет политика на «академический рынок», а также вспоминает видных американских ученых, в числе которых, в частности, выдающийся лингвист Роман Якобсон.
— Оказавшись в Америке, вы сразу стали преподавать в университете. Ощутима ли была разница между советскими и американскими учащимися? Как вас приняли местные студенты?
— Всё, естественно, было для меня новым. Однако я имел огромное преимущество перед великим множеством иностранцев, которые в двадцатом веке зацеплялись за американские высшие учебные заведения: я свободно владел английским. Сам я с корабля (вернее, с самолета) попал на кафедру и получил работу по специальности на один год, но университету нужен был постоянный человек, и на вожделенную вакансию подало человек десять (точного числа не помню). Как мне удалось побить своих конкурентов, уже устроенных, но хотевших переехать в Миннесоту, — разговор особый и к нашей беседе не относится. В любом случае, мое трудоустройство — чудо, и через полвека я смотрю на это событие так же, как тогда: сразу получить в чужой стране постоянную профессорскую должность! Меня ведь предупреждали перед отъездом, что я уже никогда больше не буду заниматься наукой. Вполне могли оказаться правы.
Американское слово «профессор» значит не совсем то, что в Европе и особенно в Англии. Есть три профессорских ранга, примерно соответствующих российскому ассистенту, доценту и «настоящему» профессору. Продвижение с одной ступени на другую не так уж сложно. Поэтому в Америке великое множество людей, называющихся профессорами. В давние времена переход на вторую ступень особенных усилий не требовал (к 1975 году эта идиллия осталась позади), но именно вторая ступень главная, так как предполагает постоянный контракт. На эту-то ступень я из чистилища и попал, то есть мог спокойно планировать свое будущее (а приехал я в Америку с женой и трехлетним сыном). Так как я много печатался, то скоро сделался полным профессором. Им я и остался, удостоившись разных почетных званий.
Действие происходило в Миннеаполисе, тогда еще вполне мирном и благополучном городе. Я должен был преподавать все древнегерманские языки, кроме древнеанглийского. Им занималась английская кафедра, а моей «вотчиной» оказались немецкая и скандинавская кафедры; впоследствии их слили. Эти языки (готский — мертвый, но древний и очень важный германский язык; древнеисландский, то есть язык саг; древне- и средневерхне-немецкий, среднеголландский и древнесаксонский) я и преподавал долгие годы.
Само собой разумеется, что не все эти языки я знал одинаково хорошо, а о литературе и говорить нечего. Ведь приехал я в Америку лингвистом. Моими языками были английский и исландский. Немецким я владел, но его надо было весьма и весьма усовершенствовать, чтобы читать на нем лекции. А шведский, на котором я читал свободно (как и на других скандинавских языках), но говорил с трудом, мне не понадобился. Заниматься и готовиться приходилось сутками, но я был еще сравнительно молод, полон сил и почти никогда не болел. Меня окрыляло главное — постоянное место по специальности, недосягаемая мечта большинства эмигрантов, особенно гуманитариев! Оно и «своим» тогда доставалось не так просто.
Я ничего не знал о системе американского образования (американский студент учится четыре года). Хотя я терпеть не могу административной работы, скоро пришлось заниматься и ею. Коллеги встретили меня дружески. Я никому не стоял поперек дороги; взяли меня преподавать средневековье, и мои основные курсы были для аспирантов. Американские аспиранты — народ уживчивый и готовый учиться. Главная моя трудность состояла в том, что я не отдавал себе отчета в подготовке и начитанности выпускников американских школ. Американцы рассказывали анекдоты о моей наивности: то я упомяну шагреневую кожу, то мистера Домби или пантеру Багиру. С таким же успехом я мог ссылаться на Гильгамеша или Радищева. Но предмет свой я знал, преподавательский опыт у меня был, и только от шуток меня скоро отучили: что в студенческой аудитории (а бывало иногда более ста человек) ни скажи, кто-нибудь непременно обидится и пожалуется.
Как следует из сказанного, вел я и студенческие курсы (аспирантские и смешанные курсы редко набирали больше десяти-пятнадцати человек). Аспиранты занимаются своей специальностью, а студент- гуманитарий — это часто цветок в проруби, не знающий, куда податься. Если он даже объявил, скажем, немецкий или английский язык своей главной специальностью (а такое заявление надо сделать, самое позднее, к третьему курсу: поначалу принято осматриваться и выбирать), отсюда не следует, что именно языками и литературой он намерен зарабатывать себе на жизнь. Гораздо более вероятно, что ничего подобного не произойдет: нужен диплом, а дальше ищи себе место в жизни (мир открыт). С инженерами, химиками, биологами дело, конечно, обстоит по-другому: такие специальности почти всегда выбирают с дальним прицелом, хотя по дороге можно переключиться.
Ничего этого я не знал, и никто мне этих тонкостей не разъяснил, и я обращался со студентами, как с будущими профессионалами, но сориентировался и понемногу приспособился к системе. К любому новому месту надо привыкнуть, но могу повторить: мое вживание в американскую жизнь прошло почти безболезненно. И жена нашла себе место в новой стране, ну, а сын, трехлетний ребенок, стал американцем за месяц. Но полностью двуязычным мы его сделали, чем все трое гордимся по сию пору. Об этом написано в моей книге «Отец и сын».
— Как менялся статус филолога-преподавателя и ученого в США и вообще в мире за последние полвека?