СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ (25)
Единство противоположностей
Итак, они сошлись. Не то, чтобы уж вовсе лед и пламень, но близко к тому, и это был тот самый случай, когда в брусок тола, сам по себе вполне безопасный, вставили взрыватель. Думаю, в смысле теории лучше не объяснить, а теперь, оставив аллегории, переведем тему в практическую плоскость. Смотрите…
Дон Мигель: для «всей Гватемалы», даром что уже седина в волосах, исключительно «Чуффандин», - единственный (братья, сестры и кузены умерли бездетными), наследник фамилий Гарсия и Гранадос, то есть, аристократ испанского еще закала, № 7 по объему личного состояния по рейтингу «Форбс» тогдашней Гватемалы (Каррера, чтобы сравнить, даже в первой сотне не числился). Баловень судьбы, считавший себя «европейцем, причудой судьбы родившимся в глуши»). Сибарит до такой степени, что покинуть постель раньше четырех пополудни считал «пыткой» (однажды не пошел на прием к главе Госдепа США, отговорившись мигренью).
При этом красноречивый, популярный (дружески переписывался почти со всеми «инженерами душ» Европы и США), - и убежденный при этом, что можно все, поскольку ему, еnfant terrible всей гватемальской знати, что бы он ни натворил, все сойдет с рук. И таки сходило. Очень образованный, он был уверен, что «знает, как надо», обожал почести, славу, поклонение, купался в общем обожании, считал себя великим политиком, которого не ценят.
Дон Хусто – совсем иное. Грубоватый до неотесанности, горластый, давяще напористый, имея диплом юриста, писал с ошибками, зато очень практический и волевой, умеющий настоять на своем почти в любых ситуациях. Рисковый, азартный, решительный, четко отдавал себе отчет, что ежели вдруг попадется, пощады не получит. Очень храбрый. Абсолютно без комплексов, как и положено «дикому барину» из провинции, где он всей округе и царь, и Бог, и воинский начальник. И что очень важно, в отличие от партнера, чистой воды идеалиста, - классический позитивист, а что это такое, если кто не в курсе, подробности обязательно, но позже.
Итак, брикет тола плюс взрыватель равно бомба. Весь 1870 год партнеры трудились, не покладая рук и ног. И получалось, - не в последнюю очередь благодаря капиталам «Чуффандина» (дон Мигель не поскупился перевести в фонд подготовки «революции» 50% всего, что имел, так что вопрос с оружием ушел с повестки дня).
Вот, правда, визит в Мехико, где штурвал плотнее некуда держали радикальные либералы, выигравшие подряд две войны, Гражданскую и с французами, и уже реализовавшие все, о чем гватемальские изгнанники только мечтали, поначалу не задался, - президенту Бенито Хуаресу, сухонькому индейцу, убежденному либералу с уклоном в демократию, гость не понравился, как неконкретностью разговоров, так и отказом обсуждать некий важнейший вопрос, - зато в Штатах у дона Мигеля все получилось лучше некуда: и в Госдепе, и на Уолл-стрит ему обещали полную поддержку.
А вот сеньор Барриос, в Штаты не ездивший, оставшись в Мексике, нашел полное понимание. Несколько раз пообщавшись с ним и, видимо, угадав родственную душу, президент Хуарес твердо пообещал сделать все, чтобы покончить с «оплотом реакции» в Гватемале, и поскольку на тот самый «важнейший вопрос», который даже обсуждать отказался дон Мигель, дон Хусто мгновенно ответил «Да!», все мексиканские ведомства получили указание оперативно помогать гватемальским друзьям, - после чего в приграничном Чьяпасе появились тренировочные базы, а в Сьюдад-Гватемала, откуда шли ноты протеста, полетел категорический ответ: полностью отвергаем ваши претензии.
Короче говоря, все складывалось так, что 1871 год просто не мог не стать годом, как называлось это в эмигрантских газетах, «окончательной битвы Света Прогресса с Тьмой Реакции», - о предстоящем походе знали все, в том числе, и в Гватемале, где маршал Серна изо всех сил укреплял армию, - но, как оно обычно и бывает, началось с неожиданного. Хуже того, с Гондураса, уже несколько лет подряд трясшегося в перманентном системном кризисе.
Впрочем, назвать творившееся там «системным кризисом», значит, ничего не сказать. Безысходная нищета (деньги, помимо карманов президента Медины и его генералов, шли только на армию, да еще на департамент Грасиас, откуда дон Хосе Мария был родом, и там его любили), постоянные займы на диких условиях (долгов на 50 миллионов золотых франков, почти вдвое больше,, чем у четырех остальных республик Перешейка), постоянные разговоры о железной дороге, которая вот-вот, и уж тогда заживем, хотя там, где формально шли работы, все еще шелестела непуганая трава, дефолт, идиотская денежная реформа, после которой банкноты перестали печатать, потому что стоимость их изготовления стала выше стоимости самих купюр.
Тем не менее, летом 1869 сеньора Медину, естественно, переизбрали, причем единогласно: 6131 голос (из 5081 имеющих право голоса) «за». И не удивляйтесь: списки составлял лично президент, внеся туда имена 1302 граждан, живших в Грасиасе, еще 287 самых упертых консерваторов из других городов и, особым указом изменив соответствующую статью Конституции, весь личный состав армии, который даже не участки не привели, поскольку по умолчанию считалось, что солдатики против своего главнокомандующего не проголосуют, а если так, то лучше просто дать им выходной.
Триумфальная победа, однако, никаких проблем не сняла, напротив, усугубила. Деньги были нужны позарез, а никто уже не давал, ни под какие проценты и ни под какой залог. Тем не менее, нашлась лондонская финансовая группа «Бишофсхайм», возникшая за месяц до выборов (возможно, именно с прицелом на Гондурас), согласившаяся дать внеочередной кредит.
Пайщики ее, к слову сказать, остались анонимами, но представлял их профессиональный спекулянт Джеффри Уиллс-Медисон, позже сосланный за махинации в Австралию, и он, на пару с лионским финансистом Шарлем Лефевром, позже сосланным за махинации в Кайенну, наняли сотню «агентов по контракту», разместивших гондурасские облигации (под 13% годовых) в Египте и Тунисе. Много позже стало известно, что м-р Уиллс-Медисон и месье Лефевр в качестве бонуса получили по 5 тысяч фунтов стерлингов кэшем, а президент Медина, «в знак уважения», втрое больше.
Ничего странного в том, что Гондурас был притчей во языцех. Над ним смеялись в соседних республиках, его президента, несмотря на постоянно подчеркиваемую верность «консервативным ценностям», мягко говоря, презирали и консерваторы Никарагуа, и консерваторы Коста-Рики, и консерваторы Гватемалы, - а сальвадорский президент Франсиско Дуэньяс (хорошо известный нам «Паук») вообще публично определял «лучший выбор народа Гондураса», как «позор и несчастье консервативной Америки», и не скрывал, что при первом удобном случае постарается его выгнать, обнадеживая лидера консервативной эмиграции (тоже хорошо известного нам генерала Франсиско Шатрука), что его время обязательно придет.
Долг платежом красен. Генерал Медина, бесящийся от того, что его за человека не держат и встречаться с ним отказываются, платил коллегам той же монетой. Поднимать голос на Гватемалу и Никарагуа, он, правда, опасался, но вот Сальвадору, где консерваторов недолюбливали и у руля они держались, в основном, благодаря гватемальской поддержке, частенько угрожал публично, суля «рано или поздно покончить с гнездом презренных либералов, лицемерно именующих себя консерваторами. Пусть только придет время!».
Возвращение блудных либералов
И вот 21 февраля 1871 время пришло. Группа консерваторов-эмигрантов, высадившись на гондурасском побережье и заняв несколько городков, объявила «фальшивого консерватора Медину низложенным», в ответ на что дон Хосе Мария, хотя инсургенты прибыли из Коста-Рики, объявил войну Сальвадору, объяснив это в очередном Манифесте (оглашать манифесты он любил почти как деньги) следующим образом:
«Сограждане! Гондурасцы! Всем известно, что всю свою жизнь я был либералом, либералом и остаюсь, телом и душой. Я подтвердил это, огнем и мечом искоренив скверну консерватизма в ее логове, в департаменте Оланчо (…) Много лет я, как и все вы, вынужденно поклонялись ложным ценностям ради того, чтобы варвар Каррера не испепелил нашу прекрасную землю, не отнял у нас все богатства, нажитые совместным трудом (…) Но сейчас злобный диктатор мертв, пришло время отмщения. Я объявляю поход на Сальвадор, чтобы уничтожить злобную гидру в ее логове, дабы над Центральной Америкой воссияло солнце либерализма!».
Прокламацию с этим текстом вывесили в Комаягуа на рассвете 23 марта, в тот же день гондурасские войска во главе с Хуаном Антонио Медина по прозвищу «Мединита» (Мединочка), - самым способным генералом Гондураса, тоже экс-либералом, потом консерватором (именно он усмирял Оланчо), теперь же, натурально, опять либералом, - перешли западную границу, держа курс на Сан-Сальвадор, а через три дня, 26 марта, генерал Флоренсио Шатрук с армией (примерно 300 сальвадорских солдат и 700 гондурасских эмигрантов) вторгся в пределы Гондураса, занял крупный город Накаоме, провозгласил себя временным президентом, двинулся дальше, на Комаягуа, и 6 апреля взял столицу, из которой днем раньше бежал Медина.
Тем временем армия «Мединиты», продвигаясь к Сан-Сальвадору, столкнулась с хорошо укрепленными позициями сальвадорской армии, возглавляемой лично военным министром, генералом Сантьяго Гонсалесом (надеюсь, помните такого?). Однако ни обороняться, ни наступать дон Сантьяго не стал, а выехал на встречу с гондурасским командующим, и переговорив с ним, обратился к войскам с воззванием, почти слово в слово повторив Манифест Медины: дескать, пришло время открыто выступить против торжества реакции, и я, как либерал со стажем, по принуждению стенавший под железной пятой темных сил, призываю вас, братья мои, покончить, наконец, с мракобесным режимом Дуэньяса, военным министром которого я вынужден был служить, чтобы иметь возможность восстать.
На этом война завершилась, ибо воевать стало не с кем. 12 апреля два либерала, «Мединита» и Гонсалес, вошли в беззащитный Сан-Сальвадор, и там дон Сантьяго, присвоив себе чин маршала (чем, мол, я хуже сеньора Медины и сеньора Серны?), объявил, что, как законный временный президент отныне и навеки опять либерального Сальвадора, заключает дружественный союз с братским Гондурасом. «Паука» же, который никуда бежать не стал, взяли под арест и поместили в камеру, объявив, что будут судить, как государственного изменника.
В принципе, дальнейшая судьба его для нашего повествования значения не имеет, но просто для полноты картины: суд состоялся, но прошел совсем не так, как виделось новым властям. По той простой, но веской причине, что вменить сеньору Дуэньясу «государственную измену» в форме сотрудничества с интервентами в 1863-м было совершенно невозможно, не поминая о роли сеньора Гонсалеса, маршала и президента.
Совершенно ясно, что допустить такой афронт маршал и президент категорически не мог. А факт «судебного убийства» Херардо Барриоса под «измену» вообще не тянул, хуже того: попробуй судьи как-то извернуться, немедленно всплыл бы и тот факт, что главной фигурой в этом пусть не государственном, но тяжком уголовном преступлении, его соавтором и исполнителем выступал опять-таки сеньор Гонсалес.
Так что, в итоге «Паука», помурыжив в казематах, освободили и навечно выслали за границу, в Штаты, где он и прожил еще несколько лет, совсем небогато, ибо за годы службы никаких накоплений не сделал, однако и не впроголодь: родня что-то подкидывала, а ведомство кардинала-экзарха на Кубе выделило скромную пенсию.
Впрочем, все это, повторяю, несущественно. Существенно же, что генерал Шатрук, узнав о случившемся и получив письмо, извещавшее, что а сальвадорский контингент отозван, сделал то единственное, что ему оставалось: увел ошарашенных гондурасских диссидентов в Никарагуа, где их приняли очень хорошо, а генерал Медина торжественно, как победитель, вернувшись в Комаягучо, заявил, что изранен в боях, временно сдал руль близкому другу и убыл в имение лечить ипохондрию.
И вот вопрос, по сей день волнующий историков, но, за неимением письменных источников, не имеющий ответа: знал ли Хосе Мария Медина о предстоящих событиях, играл ли в рамках Большой Игры, призом в которой для него лично была даже не жизнь, но власть, жизни без которой он себя не мыслил? Как по мне, очень не исключено, однако точного ответа, повторяю, нет и вряд ли будет, а умозрительные построения к делу не подошьешь. Но, как бы то ни было, карта к карте ложится впритык: стартовал он в самое-самое время, и после падения «Паука», верного клиента Гватемалы, её восточный рубеж, ранее надежный, стал потенциально опасным для правительства, до тех пор опасавшегося только удара с севера.
В общем, по классике, в воздухе пахло грозой, политическая атмосфера сгущалась, гром громыхал уже совсем близко, - и прорвалось: за десять дней до падения Сан-Сальвадора, 2 апреля, сеньор Хусто Барриос, одетый по такому случаю в мексиканский мундир с генеральскими лычками, перейдя границу с небольшим (всего 45 человек) отрядом, занял город Такана. В принципе, ординарный случай, отрядики эмигрантов и до того частенько устраивали такие рейды, уходя обратно, как только появлялись правительственные войска, но на сей раз развитие пошло по другому сценарию.
Уже на следующий день, около полудня, сводный отряд из 260 солдат пограничной охраны, пойдя на штурм, откатился с потерями. Учитывая превосходство в числе, такого не ждали, - но не станем упрекать отступивших: парни сражались храбро, однако на вооружении у инсургентов были не только «Ремингтоны» и «Винчестеры», но и «Спенсеры», и «Шарпсы»,- новое поколение огнестрела, намного эффективнее старых добрых «сестренок Энфилд», - и даже две митральезы Монтиньи, с которым ни гватемальцы, ни вообще Центральная Америка до тех пор не сталкивались, а устоять против «почти пулемета», впервые с ним столкнувшись, мало кто может.
Теперь, поскольку дополнительных сил правительство в регионе не имело, у инсургентов появилась база, куда потянулись подкрепления с севера, а также местные волонтеры. Небольшие подкрепления, отмечу, и волонтеры далеко не все вступали в ряды, - за месяц отряд вырос всего лишь раза в три, - но очень многие городки присылали депутации с выражением полной поддержки, обозы с продовольствием, иногда и лошадей, а в начале мая из Мексики прибыли аж 150 штыков во главе с самим Гарсия Гранадосом, и «революционеры» начали продвижение к Реталеу, ключевому городу севера страны, гарнизон которого (всего 250 солдат) 14 мая, не принимая боя, отошел чуть южнее, соединился с подмогой, спешившей из столицы, а затем, соединившись с подмогой, спешившей из столицы, атаковал занявших городок инсургентов…
Принцип домино
И казалось бы, при 200, максимум 250 бойцов против семи сотен, тем более, без вменяемых укреплений, никаких шансов не имели, - однако либералы сумели отбиться, поскольку кроме очень хороших винтовок и двух митральез, у них теперь имелся два самых настоящих «Гатлинга», - по тем временам, вундерваффе высшего разряда, - привезенных в обозе одного из отрядов, пришедших из Мексики.
Спустя несколько дней та же судьба, даже хуже, постигла и дивизию Акилино Калонге, доверенного офицера маршала Серны, выросшего под его личным присмотром из рядовых в полковники. Имея приказ если не отбросить, то хотя бы связать мятежников, не позволив им продвигаться далее, он сделал все, что мог, и тем не менее, девятьсот его солдат, два совсем не худших батальона правительственной армии, после трех часов перестрелки с тремя сотнями инсургентов и короткой рукопашной откатилась в беспорядке, практически бежали, оставив на поле боя двести единиц оружия, орудие, и обоз с боеприпасами, продовольствие etc.
С этого момент ни о мятеже, ни о вторжении говорить не приходилось, в стране началась полноценная Guerra Civil. Местные, кому не нравился «режим Серны», примыкать, правда, не спешили, зато увеличился приток желающих повоевать с севера, небольшие города присылали делегации с сообщениями о поддержке, и под контролем либералов находилось уже четыре департамента, - а 3 июня, собравшись в городе Пациция, либеральные политики, как из местных, до сих пор сидевших тише мыши, так и эмигранты, приняли Acta de Patzicía, объявив себя единственной законной Ассамблеей, президента Серну низложенным, а дона Мигеля Гарсия Гранадоса – временным главой государства, присвоив ему, как главнокомандующему, - по новому статусу, - Ejército Liberal Patriótico («Патриотической Либеральной армией» еще и генеральское звание, чему «Чуффандин» очень обрадовался и попросил соратников называть не «сеньором президентом», а запросто: «mi general».
Все это, конечно, маршала Серну не радовало, но и не пугало. Он, как и все консерваторы Гватемалы, понимали, что происходит, давно знали, что рано или поздно что-то в таком роде обязательно начнется, и дон Висенте, имея фактически диктаторские (хотя и полностью законные) полномочия, еще за год до вторжения занимался тем, что он умел делать лучше всего: готовил и тренировал армию, способную остановить любое цунами.
Правда, еще один призыв к «коренным», как и за пять лет до того, прозвучал втуне, - индейцы не хотели помогать тому, кто не помогал им, - но все-таки 8000 кадровых солдат, пусть с не самым новым оружием, были силой, позволявшей дону Висенте не сомневаться в победе, тем более, что к середине июня у города Тотоникапан, в ущельях одноименного горного массива, не преодолев которые, невозможно было выйти к столице, были обустроены цепи редутов, брать которые иначе как в рукопашной было невозможно, - а в выучке своих бойцов маршал, лично возглавлявший войска в сражении, которому предстояло стать генеральным, не сомневался.
Тем не менее, сражение это, начавшееся 22 июня, ровно в 4.00 утра, гремевшее всю ночь, а затем с утра примерно до 14.00, завершилось для правительственной армии скверно: восемьсот или чуть больше бойцов Ejército Liberal не только выстояли, но и сумели, сбив заслоны, прорваться через ущелья, после чего маршалу Серна, во избежание полного разгрома, не оставалось ничего иного, кроме как, покинув Тотоникан, отводить все еще сильные (в общеем, под 6000 штыков), но полностью потерявшие кураж батальоны к Сьюдад-Гватемала, огрызаясь огнем, ибо противник «сел на хвост».
Еще раз повторю: я не люблю описывать баталии. Меня там не было, додумывать не хочу (не роман же пишу!), а сухие цифры-факты-даты каждый легко отыщет в Гугле на любом из доступных языков. Но вот свидетельства очевидцев, тем паче, участников событий, иное дело. Их я неуклонно цитирую, даже при всей нелюбви к обширным цитатам, и:
«Мой маршал, моя вина непростительна, но клянусь всеми святыми, я сделал все, что было в моих силах. В соответствии с Вашими приказами, мы связали противника огнем, уравняв положение, поскольку рельеф местности снижал преимущества их винтовок, и я повел в рукопашную батальон “Кетенанго”, чтобы отбить их скорострельные пушки. Не было никаких сомнений в том, что мы добьемся успеха, ведь скопище гражданских, даже хорошо стреляющих, не способно противостоять регулярной пехоте, обученной правильному штыковому бою.
Но эти дьяволы в цивильной одежде не только сумели дать моим солдатам отпор (...) Они, действуя невероятно слаженно, забросали нас своими cosas infernales («адскими штуками». - ЛВ), которых никто из нас никогда не видел, а затем, видя, что нас и это не остановит, сами перешли в рукопашную, как будто всю жизнь обучались на плацу (...) и через некоторое время солдаты побежали. Мой маршал, я не могу понять, что случилось, и я не в силах жить, зная, как страшно не оправдал Ваше доверие. Простите, прощайте, и благодарю Вас за все!».
Так написал в последнем своем донесении, уже обеспечив отход остаток своих сил, полковник Калонге, застрелившийся после того, как запечатал и отослал пакет, нам же остается только гадать, что там происходило на самом деле. Кое-что ясно: cosas infernales, например, безусловно, «кетчумы» или «Эксельсиоры Хейнса», первые ручные гранаты, появившиеся во время Гражданской войны в США, «скорострельные пушки» - митральезы и «гатлинги», - а вот насчет пехоты в штатском, способной принять и выдержать штыковую атаку регулярных войск, еще и опрокинув их в рукопашной, тут куда сложнее. Совсем сложно, честно говоря, - если не принять за основу версию Чарльза Спайдера, уверенного в том, что мексиканские друзья, помимо оружия, обеспечили гватемальских друзей еще и живой силой.
По его мнению, после изгнания французов в Мексике насчитывалось очень много ветеранов, «истинных волков войны, за тринадцать лет отвыкших от мирной жизни, и эти волки являлись серьезным затруднением для правительства (…) По этой причине, вполне вероятно, что практически мысливший Хуарес, помимо предоставления инструкторов на базах в Чьяпасе, где осуществлялась подготовка революционеров, воспользовался случаем и благовидным предлогом отправить солдат распущенных полков за границу, где они могли проявить себя, помимо всего прочего, заработав на жизнь».
Как по мне, вполне убедительно, и подтверждается документально. То есть, о присутствии в Гватемале мексиканцев прямо не сказано нигде, но по итогам «революции» все «революционеры», - и эмигранты, и «примкнувшие», оставшиеся в живых, были приняты на госслужбу (в армию, в полицию, в муниципалитеты), и было их 313 душ, а семьи всех павших гватемальцев (142 человека) получили пожизненное государственное пособие. Таким образом, - 313 + 142, - получается 455, правда? Но ведь известно, что при Тотоникане армия либералов насчитывала почти девять сотен, - и отталкиваясь от этого факта, можно прийти к некоторым выводам. Впрочем, Бог с ним.
Понимал ли в те дни дон Висенте, насколько все скверно? Видимо, да. Считал ли, что все проиграно? Скорее всего, нет. У него, в конце концов, под ружьем оставалось шесть тысяч кадровых солдат, которых он, «комбат-батяня», сумел успокоить и воодушевить, а противник, при всех плюсах, располагал силами, в пять, а то и в шесть раз меньшими, да и укрепления Сьюдад-Гватемала были отремонтированы на совесть. Иное дело, что ставить столицу под угрозу штурма, уличных боев и пожаров он не хотел, и потому принял решение отвести войска на юг, в горы, - но, как оказалось, было уже поздно: «Либеральная армия» отрезала все пути.
Президенту Серне осталось только сдаваться или давать бой на подступах к столице, и этот бой, - 29 июня, при Сан-Лукас-Сакатепекес, длившийся не дольше часа, - расставил все точки над «i». Правительственные войска, около часа постреляв, побежали, дон Висенте вернулся в столицу и 30 июня покинул страну, заняв у близких друзей сколько-то песо на первое время, потому что денег имел в обрез.
При этом на письменном столе в рабочем кабинете остались бумаги финансового ведомства, свидетельствующие, что «вор и жулик, укравший всю казну», как шесть лет подряд утверждала эмигрантская пресса, не тронул ни реала. Это вынуждены были, проверив отчетность, признать даже либералы, хотя и со скрипом зубовным. Скажем, ненавидевший «тирана» эмигрант Федерико Эрнандес де Леон, автор мема про «жулика и вора», признавая, что «негодяй, увы, оказался безупречно честным», тут же добавляет: «Конечно же, эту притворную честность негодяй продемонстрировал намеренно, чтобы скомпрометировать революционеров перед европейской общественностью, представив их лжецами».
Ну и… Всего через три-четыре часа после того, как бывший президент навсегда покинул Сьюдад-Гватемалу, в город вступили первые подразделения Ejército Liberal Patriótico, встреченные на главной площади представителями «всей Гватемалы» во главе с маршалом Виктором Серна, потребовавшим у счастливого генерала Хусто Барриоса «не допустить резни и грабежей», - и дон Хусто, приняв необходимые, вплоть до расстрела меры, не допустил, а через день, 1 августа, столица встретила дона Мигеля Гарсия Гранадоса, нового, уже вполне законного временного президента…
Продолжение следует.