Посылка
Эту историю рассказал мне отец, Анатолий Константинович, 1930 года рождения.Место — запад Московской области, Волоколамский район.––––––––––––––––––––––––––... Все спали. В чулане на широком сундуке спали мама и бабушка.Немцы тоже спали, но шумно, с храпом.Мальчику они понравились, если такое можно сказать о немцах. Во всяком случае, они были не хуже, чем пекари, которые стояли в избе раньше этих.Эти тоже были весёлые и нестрашные, хотя и немцы. Они ничего ему не дарили, зато и не щёлкали больно по носу, как это делали самые первые в деревне немцы, хлопотавшие в ней с засученными по локоть рукавами.Пекари стояли в избе всего два дня и вели себя тоже совсем не страшно. В полдень они приносили и ставили на стол сразу сколько–то буханок горячего и душистого сероватого хлеба и подзывали мальчика. Они собирались обедать. Белобрысый немец, балагуря с сотрапезниками, брал в руки большой хлебный нож и пятью ловкими движениями отрезал от буханки пять толстых корок, оставляя только нижнюю, мягкую. То же самое он проделывал с остальными буханками, а потом показывал мальчику, как ему держать руки. Мальчик вытягивал перед собой обе руки, и немец, как поленья, складывал на них корки: "Кушайт!" Корок они почему–то не любили. Интересно, неужели немецкие ребятишки тоже ни черта не смыслят в корках?А эти прибыли вчера днём. Перед домом остановился грузовик, и трое здоровенных белозубых немцев принялись таскать в избу огромные кули. Потом они попили молока, потрепали мальчика по голове, — "Кут, кут!” — и ушли. Кули, совершенно раскрытые, стояли до самого вечера. Из каждого торчали углы красивых картонных коробок. Мальчик примерно знал, что в этих коробках, хотя еще не знал, что полагается тому, кто к ним подойдёт... Потом немцы вернулись и выставили мешки в сени.Сейчас все спали. Мальчик сполз с печки, открыл скрипнувшую дверь и вышел в сени. Подождал, чтобы привыкнуть к темноте и убедиться, что всё тихо. Подошёл к одному мешку, взял коробку, аккуратно засунул её за старый шкаф, потом взял другую, третью — по одной из каждого куля. Потом спустился на одну ступеньку во двор, побрызгал для отвода глаз и вернулся обратно, на печку.Был ли он вороватым? Ох, наверное, был. Теперь, много лет спустя, он вспоминает, как украл в одном доме мячик, когда мама была с ним, пятилетним, в гостях. А уже после оккупации, когда жили в чужом доме на краю Москвы, он пасся (и не раз!) в хозяйкином малиннике. Хотя, с другой стороны, работая летом сорок шестого года в ягодном совхозе, он не тронул ни единой ягодки. Нет, не в том сейчас было дело, — вороват, не вороват, — а в том, что эти люди, которые храпят на соломе и которые совсем не кажутся ему страшными, эти люди — немцы. Чужие.Утром немцы увезли мешки, и мальчик украдкой уже от мамы перетащил коробки на сеновал. Под сеновалом дышала корова, пахло навозом, а мальчик священнодействовал над посылками из далёкой и чужой Германии.Первая посылка разочаровала его. В ней было курево. В том, что это именно курево, он не сомневался: дедушка, заядлый курильщик, сам выращивал, сушил и резал табак, и его запах был хорошо знаком мальчику. Но в коробках лежал не просто табак. Здесь были папиросы с длинными гильзами, тонкие цилиндрические сигары и что–то ещё плотное, спрессованное, но тоже пахнущее табаком, — то ли нюхательный, то ли жевательный.Ни жевать, ни нюхать табак мальчик не собирался, зато дымил как трактор, стараясь, правда, не вдыхать. На сеновале! Но на этот раз пожару не суждено было случиться. Немцы сожгут дом через несколько дней, и сгорит всё: вещи, документы, продукты. Сгорит корова, единственная к тому времени в деревне. Спасённым останется только самовар — древняя традиция спасения добра велит начинать с самовара...Зато в других коробках содержалось нечто вкусное. Тут были засахаренные сухарики, плитки шоколада, конфеты, вафли. Нет, он не голодал в эти чёрные дни. Картошка и молоко делали своё дело. Он не голодал, нет.Просто он был мальчик.––––––––––––––––––––––––У отца на всю жизнь сохранилась привычка отрезать корки от буханки свежего ржаного хлеба.Такое у него Лакомство.
Написал
на
/