Нурия Фатыхова: «Мне стало интересно, а кто такие татары для самих себя?»
О проекте «Авазлар», поисках собственной татарскости, внедомности человека в XXI веке и важности деколонизации сознания
Сегодня на театральной площадке «MOÑ» пройдет первый ридинг «Авазлар/ Голоса». Авторы этого проекта предлагают вместе взглянуть на частные дневники как материал для осмысления татарского языка и культуры. «БИЗНЕС Online» поговорил с главным вдохновителем «Авазлар» Нурией Фатыховой о том, как роман и сериал «Зулейха открывает глаза» повлияли на его создание и почему даже татарин в Казани может чувствовать себя лишенным почвы под ногами.
«ЕЩЕ НЕ НАСТАЛО ВРЕМЯ СОЧИНЯТЬ СКАЗКИ ПРО НАШЕ ПРОШЛОЕ»
— Нурия, когда стало известно о проекте «Авазлар» («Голоса»), то он заинтриговал сразу по нескольким причинам. Во-первых, место реализации — площадка MOÑ, где работают с театральной формой. Во-вторых, заинтересовало имя Альфрида Бустанова, одного из ярких молодых ученых-гуманитариев, занимающихся татарской темой. В-третьих, ваше имя, автора той самой громкой статьи о книге и сериале «Зулейха открывает глаза» на «Кольте»…
— В определенном смысле проект «Авазлар» связан с некоторыми событиями 2020 года, не буду этого скрывать, в том числе, с показом по TV сериала «Зулейха открывает глаза». Наверное, хорошо, что случаются вещи, вызывающие дискуссии. Критикуя роман Гузель Яхиной и картину по этой книге, я публично заявила себя как татарку и начала ее искать в себе. Так возник для меня вопрос: «Только что означает „быть татаркой“? И где искать мою татарскость?» Но и без весеннего скандала вокруг колониального языка романа Яхиной проект «Авазлар» появился бы.
Я татарка, которая родилась в Узбекистане (а мои родители родились в спецпоселениях на Урале, куда их семьи депортировали после раскулачивания), выросла в очень эмансипированной семье, в которой со мной не говорили по-татарски. Наверное, у Гузель Яхиной похожая ситуация. Мой татарский — язык моих бабушек, он остался таким. Для меня этот язык был в названиях блюд, небольших домашних фразах, но у меня не было и нет активного татарского, на котором ты мыслишь, думаешь об идеях. Так где же и в чем моя татарскость? Это мое имя или что? Я начала думать об этом и о том, почему меня так сильно задел текст Яхиной. В своем тексте на «Кольте», я, кажется, написала, если бы текст был о татарском мужчине, я бы, наверное, так не беспокоилась. Так в чем же дело? А дело в том, что моя татарская идентичность сильно связана с моей женской идентичностью. И в книге, и сериале меня задело то, как там показана татарская женщина. Возможно именно в этот момент я нашла направление для поисков своей идентичности — это истории моих прабабушек.
Как ни крути, даже не находя в себя татарскости, все вокруг во мне находят именно татарскую женщину. И я, вспоминая своих бабушек и прабабушек, почувствовала, что там источник моей идентичности. Но у меня с ним есть большой разрыв. И думаю, что не только у меня, у огромного количества татар и не татар есть так называемый языковой разрыв между поколениями. Мы чувствуем, что там, в прошлом, в биографиях наших предков кроются разгадки нас самих, но мы не можем до них дотянуться. Мы не можем понять, как думали, о чем мечтали наши прабабушки, потому что мы просто не знаем языка. Если говорить о татарском, то только за первую половину XX века у языка несколько раз менялся алфавит, создавая препятствия между поколениями.
— И как со всем этим разобраться?
— Моя главная критика романа Гузель Яхиной в том, что он мифологизирует, автор как бы фантазирует, о чем могла бы думать ее условная бабушка, как она могла бы жить. И я поняла, прежде, чем начинать мифологизировать, мы должны это прошлое постараться документально понять. Еще не настало время сочинять сказки про наше прошлое. А документально понять можно только через язык. Соответственно, этот язык нужно обнаружить, начать его разглядывать.
Этот проект в Казани очень важен для меня, я не знаю татарского языка, и это очень личный проект. Я считаю, что любой, кто не знает татарского, но считает, что это язык его, имеет право к нему прикоснуться. Это проект про то, как я сама буду прикасаться, эмансипированная советской системой девушка, к татарскому языку, языку моих предков.
— Расскажите, что в субботу будет происходить в MOÑ на ридинге проекта «Авазлар».
— Что такое «Авазлар»? Я не театральный режиссер, не литератор, но профессиональный проектный менеджер, создающая концепты и организующая проекты. Поэтому мой сценарий проекта — это только условный концепт и подборка текстов. Да, я увидела в том, что придумалось, античный театр, но это только мое видение. Важно подчеркнуть, что этот проект делаю не я, а большая команда, прежде всего казанских исследовательниц и исследователей, переводчиков и режиссеров. Мы активно работаем над сценарием с Энже Дусаевой, Туфаном Имамутдиновым, Йолдыз Миннулиной. Ну и над всеми текстами работал научный консультант нашего проекта, ученый Айдар Гайнутдинов. Без него никакой сценарий бы не сработал. И каждая, каждый из них ответит на ваш вопрос по-своему.
Но, наверное, для нас всех «Авазлар» — это событие. Не просто читка, а со-бытие. Мы соберемся в одном пространстве, будем в нем сосуществовать, сомыслить. Если же определять жанр, то «Авазлар» — это медленное чтение, попытка рассматривать, произносить, вслушиваться, всматриваться в тексты, многие из которых мы с вами не понимаем. Не только потому, что не знаем татарского, а потому что они написаны давно и в другой жизни.
— Медленное чтение — это…
— Медленное чтение означает, что мы вчитываемся, что мы останавливаемся. Что мы не просто так прочитали, а поняли себя. Мы спрашиваем себя, а почему эти люди так описали, что это было за время, почему они использовали эти слова, а не другие. Это такой путь, чтобы поговорить с нашими предками, т. е. с носителями татарской идентичности или с людьми, на которых мы ссылаемся, когда говорим о своей татарской идентичности.
Первый ридинг, который пройдет 21 ноября, это первые десятилетия XX века. Особенно сложное время, о котором особенно много мифов.
«В БЫТОВОЙ ТАТАРСКОЙ ТРАДИЦИИ ПОЭЗИЯ — ЭТО ЧТО-ТО ПОЧТИ ОБЫДЕННОЕ»
— Вы хронологически разбиваете будущие встречи?
— Я очень люблю импровизацию, не люблю строгих форматов. Изначально заложена хронология, что мы берем начало XX века, потом момент большей советизации, может быть 60–70-е годы прошлого века…
Но все не так просто, и хочется максимально демократизировать проект. В первой части я действительно тексты выбирала из подборки Альфрида Бустанова, из тех текстов, что он нашел в своей экспедиции. И, конечно, во всех трех ридингах будут тексты моей прабабушки Мухтарьямы, тех самых, с которых начался проект. А в следующих ридингах мне очень хочется подключить других людей, которые тоже хотят расшифровать дневники своих предков, поговорить со своими предками, узнать из первых уст, о чем они думали, чего боялись, о чем мечтали. И может быть сделать open call, чтобы люди подавали заявки. Пожалуйста, пусть частью «Авазлар» будет ваш дневник, поэзия вашей бабушки, вашего прадедушки. Очень хочется, чтобы этот проект был частью того, что существует на площадке MOÑ.
— И все-таки, что из себя будет представлять ридинг по формату?
— Если говорить о формате, я называю это документально-театральным проектом, потому что театральность тут, конечно же, есть. У нас есть перформеры — люди, отобранные по open call, конечно же, мы продумываем детали: как будут расставлены стулья, какой эффект произведет смена площадки. У нас три пространства. Мы со зрителем постоянно передвигаемся. Здесь огромную роль играет то, что иногда называют модным словом «иммерсивность» или просто включенность зрителя, т. е. зритель здесь не пассивен, он тоже участник, тоже ищет, читает.
У нас читают не только чтецы, которых мы выбрали по open call, у нас читают все. Каждый зритель получить эксклюзивную тетрадь, которую мы создали специально для читки. Тетрадь построена как диалог со зрителем, и мы надеемся, что это и правда будет документ, а также классная тетрадь в домашней библиотеке. Потому что к этим текстам можно всегда возвращаться, по ним практически можно учить или корректировать свой татарский.
— Люди, чьи дневники будут прочитаны, представители татарской интеллигенции или это люди совершенно разных сословий?
— Здесь для меня было очень принципиально не зацикливаться на известных людях. Будут разные люди. Подборка скорее по жанрам, а не по роли человека в истории. Субботний ридинг у нас построен так: есть четыре текста, разделенные на три блока: дневники (или то, что можно было обозначить как дневниковую запись), письма и поэзия.
Мы с вами больше не пишем письма друг другу, и вернуться, посмотреть, как писались письма на татарском языке 100 лет назад, очень интересно. И поэзия — это как оказалось очень важный жанр бытового письма в татарских семьях. В бытовой татарской традиции поэзия — это что-то почти обыденное. Очень хочется ее изучить. Даже когда я смотрю дневник своей прабабушки, оказывается, она тоже писала стихи. Моя бабушка по отцовской линии всю жизнь писала стихи и письма в стихах. И когда я смотрела на дневники других людей, там тоже очень часто использовалась стихотворная форма.
У нас в первой части проекта очень разные люди. Первый герой из Волгоградской области. Я же по первой профессии журналист и хорошо умею восстанавливать по открытым источникам какие-то биографии, искать факты. Мне практически удалось реконструировать биографию этого героя Хамидуллы Мулякаева, хотя у нас на руках был только его дневник. Это простой человек из небогатой семьи, так и не известно, когда он умер, но родился в конце XIX века, мечтал быть муллой (возможно, суфийского толка) и у него было много детей. Я восстановила судьбу двух сыновей. Один сын стал врачом, был видимо выслан, репрессирован, и потом еще 10 лет в ГУЛАГе прожил в Пермском крае. А другой сын стал муллой и, что с ним стало, я не знаю. Но я даже нашла фотографию. Очень интересно. И у нас на руках просто короткая дневниковая запись, человек вспоминает о своей матери и о том, как ходил в школу. Это так захватывает, когда ты узнаешь еще какие-то подробности.
У нас есть текст моей прабабушки — обычная женщина из деревни, ставшая жертвой раскулачивания, оказавшаяся в Магнитогорске. Как раз сохранился черновик ее письма родным, которые не были раскулачены, и она пишет из Магнитогорска, вспоминает, тоскует по Татарстану, по своим родным краям. И там до слез. Мне кажется, это должно задеть многих, чьи судьбы так или иначе связаны со сталинскими репрессиями.
Еще у нас есть человек, я о нем почти ничего не нашла, но его текст связан тоже с определенной тоской. Там главная тема, что он теряет среду, хочет, чтобы его называли «бабай», а дочка вышла замуж за русского, и все вокруг русские, и он не знает, как быть. Мне кажется, это очень важная тема для нас всех, когда мы осмысливаем, какими мы стали, как мы относимся к татарскому языку.
И последнее стихотворение Кыяметдина Кайдыри, которое нашел Альфред Бустанов здесь, в архиве мечети Марджани. Написано стихотворение в 1935 году, абсолютно суфийское, и мы попробуем его прочитать так, как придумал Туфан Имамутдинов — как суфийский зикр.
Через это чтение текстов нам почти неизвестных людей, чьи судьбы похожи на тысячи других судеб, мы хотим поговорить о том, что означало быть татарином или татаркой в начале XX века. И попробовать сравнить с тем, что это значит сегодня для нас.
«Я ПРИЕХАЛА В КАЗАНЬ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО МЕСТО, ГДЕ СКОНЦЕНТРИРОВАНА ТАТАРСКОСТЬ»
— Мероприятие будет проходить на двух языках?
— У нас принципиально будет перевод всего русского текста на татарский. Чтение у нас только на татарском, а любые русские фразы, сказанные в ходе обсуждения, хотя у нас зрители явно будут в основном билингвы, все равно будут переводить на татарский. Чисто символически, чтобы уравновесить. Если я говорю, например, как модератор во время дискуссии, то обязательно будет перевод на татарский. Это принципиально. Дело в том, что татарский язык мы бесконечно редуцируем, но этот язык заслуживает большего. Этот язык столько зашифровал, в нем столько еще того, что мы должны прочесть, давайте не будем его редуцировать, давайте будем вслушиваться в него.
— Как Альфрид Бустанов и другие эксперты появились в этом проекте?
— Я живу в Москве, и Альфрид Бустанов там довольно известен, часто читает лекции. И я знала, что Бустанов делает важную вещь для татарской культуры — эти культурологические и этнографические экспедиции, в которых он собирает подобные тексты. Моя идея была в том, чтобы научные данные использовать еще и для культуры, переработать это в художественный формат. И мы пригласили Альфрида.
Но в процессе создания проекта у нас появилось очень много локальных научных консультантов из Академии наук РТ, и для меня это принципиально важно. Мне даже немного стыдно: я такая татарка из Москвы приехала и что-то делаю в Казани. Но у меня есть оправдание. Этот проект для меня — проект татарки, которая ездит по миру и ищет свою татарскость, а не проект москвички. И я приехала в Казань, потому что это место, где сконцентрирована татарскость, и я хочу здесь наполнить себя. Но хочу, чтобы мне здесь помогли это сделать.
Я ужасно рада, что в проекте участвуют Энже Дусаева и Айрат Файзрахманов, которые много работают с темами татарской идентичности, архитектурного наследия и вообще памяти о татарском городе. И у нас Айдар Гайнутдинов из Института истории им. Марджани — просто превосходный специалист по языку, и я так рада, что мне удалось вокруг проекта сплотить огромное количество именно локальных исследователей. Это принципиально важно. А не так, что я из Москвы, Альфрид Бустанов из Голландии, и сейчас мы вам в Казани покажем.
— Раз вы проектный менеджер, то, значит, уже держите в голове и желаемый результат проекта «Авазлар».
— Важную роль в проекте играет Елена Ковальская — со-куратор вместе с Туфаном Имамутдиновым площадки MOÑ, потому что она меня пригласила и предложила сделать этот проект. Зная о моих обострившихся поисках татарской идентичности, она сказала: «Нурия, придумай проект!»
Я написала сценарий, а Туфан должен за этим всем наблюдать и, может быть, у Туфана родиться потом какое-то завершение. Потому что для меня завершение проекта — вот этих трех ридингов, — это то, что в этом городе прозвучат голоса настоящих людей, а не мифологизированные кинофильмы… Можно посмотреть сериал и сказать, что татары пережили репрессии, а еще татары пекут пироги такие-то. А можно этих татар просто услышать, их голоса из тех времен, о которых ты думаешь. В Казани на трех ридингах прозвучат голоса людей, которых мы забыли. И у довольно большого количества людей родится возможность подумать об этих людях, об этих темах. Может быть, это подтолкнет кого-то идти и создавать что-то. Я люблю не полностью завершенные проекты, я люблю создавать проекты, которые становятся началом чего-то, что уже не контролирую. Из этого что-то может сделать Туфан или те зрители, которые придут. Наверное, это главная задача.
«МЫ В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА ОКАЗАЛИСЬ ВНЕДОМНЫМИ»
— И у вас есть ответ на вопрос: в чем разница, быть татарином или татаркой в начале XX века и сейчас?
— Это очень сложный вопрос. Мне кажется, сначала должна состояться наша первая читка, чтобы услышать эти голоса. Видите, я же их сама еще не слышала. «Авазлар» — это звучание. Мы хотим, чтобы наше горло, наши связки, наш язык стал инструментом для голосов тех людей. Мы немножко отодвинули себя и выдвинули тех людей. Вообще, когда мы готовили первую тетрадь, я связалась с группой «Старинные татарские фотографии» в «Фейсбуке». Там люди выкладывают подборки от родственников или просто найденных снимков. Я с некоторыми, кто выкладывал, переговаривалась, просила разрешение на использование и увидела огромный запрос, люди спрашивали: «А почему вы делаете это в Казани? Вот мы живем в Петербурге, давайте нам, мы тоже хотим. Нам это важнее».
Это я все готовилась к ответу на ваш вопрос. Так вот, внешне мы татары, когда все, что нас окружает, говорит: «Вы — татары». У меня то же самое. Для внешних людей я татарка. И, мне кажется, что люди в начале XX века, судя по этим фотографиям, одежде по моде 1910-1920-х годов, знали, что они татары. У какой-то татарки из Челябинска было это внутреннее ощущение. А теперь мне окружение говорит, что я татарка. А внутреннее ощущение ослабло из-за всех перепитий культуры и политики. Мне кажется, что в этом отличие.
— Поэтому вы и называете «Авазлар» деколонизирующим проектом?
— Мы сами себя должны деколонизировать, освободить как раз от этих внешних комментариев. Должны сами себе отвечать, кто мы и как себя понимаем. Я уверена, что в субботу в этом зале будет сколько людей, столько и ответов: кто такой татарин, как я татарин или татарка. И вот это многообразие — это и есть самое важное.
Лично я себя определяю, как человека совершенно неукорененного. Корни где-то в этой республике, их вырвали, отрезали, отправили куда-то. И я приезжаю в Казань, а я здесь не своя, Татарстан — не мое родное, потому что я больше узбечка, чем татарка, признаюсь вам. Родилась в Узбекистане, росла, потом приехала в Россию, а потом училась в Германии. И не могу собрать себя. Есть такое понятие — внедомность. Его очень любит использовать деколониальная мыслительница Мадина Тлостанова. Мне кажется, что она, ее биография, размытая по всему Советскому Союзу, почва, из которой должны расти корни… Она очень четко в своих работах описывает, что с нами происходит. Мы в начале XXI века оказались внедомными.
Я и в Казани встретила татар, казанцев, которые тоже чувствуют, будто их лишили почвы. Почему так происходит? Я думаю, тут мы украдем еще одно понятие у деколониальной мысли — колониальность. По сути речь идет о логике отношений между людьми и государствами. И колониальность отношений часто практикуется нами же самими. Иногда — это просто самоощущение, когда мы сравниваем себя с другими, когда вынуждены искать себе какое-то место в иерархиях, пытаясь поставить себя ниже или выше чего или кого-то (предков, соседей и пр.).
«Авазлар» как раз проект про то, чтобы мы, в том числе и со своими предками, встали на одной плоскости. А не так, что мы высшая степень развития татарской культуры, практически как Гузель Яхина. Ее роман, она в нем кричит: «Я лучший образец татарской женщины, потому что я советская женщина». И Гузель Яхина по своему типу — это образец советской женщины, кажется, что она этим гордится, во всяком случае, согласно тексту. Я к тому, что мои прабабушки и я, мы должны быть на одной плоскости. И у них были свои политические условия, у нас с вами другие политические условия, и чтобы определить собственный путь, мы должны просто поговорить.
«В СЕРДЦЕ ТАТАРСКОЙ КУЛЬТУРЫ НЕ СЛОЖИЛОСЬ ИМЕННО С ЯЗЫКОМ КАКОЙ-ТО ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ»
— Вы говорите, что окружение видит в вас татарку. Хотя, кажется, что человек, живший в Узбекистане, Челябинске, Германии по объективным причинам должен был обрусеть или стать человеком мира, но в любом случае лишиться во многом своей татарской идентичности.
— Со мной может происходить что угодно, я могу лишаться чего угодно, и быть обрусевшей как угодно, но внешне эта стереотипизация — тоже часть колониальности, когда есть я и кто-то другой. И почему-то я этого другого куда-то засовываю, в какую-то иерархическую матрицу. Когда спрашивают имя, ты говоришь: «Нурия». — «А, ты татарочка». И ты не знаешь, как на это реагировать.
— Вы с детства рефлексировали по этому поводу?
— Раз я с детства живу не в Татарстане, то скорее всего, да. Это невозможно игнорировать, когда тебя постоянно заставляют определиться или признаться в чем-то, или определяют тебя молча. Ты нам ничего не говори, мы за тебя сами решили, будешь татаркой. И вот я заявляю, что татарка. Пришлось дожить до 2020 года, честно говорю, что пришла к этому только сейчас.
Раньше было так: официально считают татаркой, а что такое «татарка»? Я не называла себя татаркой, я Нурия Фатыхова, потому что не знала, что вложить в это. И в этом году начала в это понятие вкладывать смысл. И первое, что вложила — историю своей прабабушки, дневник, который не могла расшифровать (он написан арабской вязью), и сейчас я в процессе расшифровки. И расшифрование стало этим проектом. Я татарка, потому что у меня была такая прабабушка и такая бабушка. Как оказалось, слушая внимательно своих родных и их воспоминания, раньше я слушала это как сказки. Теперь впервые стала слышать это и переживать, как документальную историю. Может быть, нужно было определенного возраста достичь, чтобы сердцем переживать, а почему это с ними случилось. Я раньше не задавала вопросы: ну, репрессировали, ну, жили на Урале. А почему? И бесконечные «почему». И так стала выкристаллизовываться моя татарскость.
— У вас был травмирующий детский опыт? Когда в классе проходят татаро-монгольское иго и все смотрят на единственную татарку в классе.
— Нет. Но у меня есть, как у многих людей разных национальностей, перманентная (у меня, может быть, обостренная) чувствительность, что тебя считывают как кого-то. И тебе хочется узнать, как кого они меня считывают? Вот я в Казань приехала и смотрю, как это все определить? Я не понимаю, что такое татары. Что такое татары для русской культуры, что такое для немецкой. И мне вдруг стало дико интересно, а кто такие татары для самих себя?
Приехала в Казань, и вижу, что здесь трудности с тем же языком. Да, есть официальные документы, бюрократия на татарском, а есть то, как интеллигенция учится на татарской филологии, а еще у многих свой семейный татарский язык. И все они очень разные. Я слышала, что здесь один переводчик перевел текст, а другой говорит: «Неправильно, слишком литературно». Я вдруг увидела, что в сердце татарской культуры не сложилось именно с языком какой-то литературной традиции, которую мы использовали бы, на которую опирались бы в обычной речи. Я увидела, что здесь определенные трудности, и мне стало даже как-то больно за татарский язык и больно из-за того, что я его не знаю.
«Я ТАКАЯ — И ЭТО КЛАССИЧЕСКОЕ КОЛОНИАЛЬНОЕ МЫШЛЕНИЕ — ВОСТОК, КРАСИВО!»
— Расскажите о дневнике вашей прабабушки, чем вас удивили эти тексты, о чем они?
— Этот дневник был реликвией моей бабушки, она прожила до 97 лет и умерла недавно. Последние годы она не могла ходить, но никому не давала дневник своей матери, держала его в шкафу под замком. Это для нее было очень важно. Но мама вспоминает, что в детстве бабушка читала вслух этот дневник ей. Прабабушка умерла в 44 года, прадедушка (отец бабушки) умер еще в 1922 году. Бабушка потеряла последнего близкого человека, и для бабушки дневник был всем. И этот дневник после ее смерти достался моей маме, она его взяла, мы сканировали страницы, и я увидела в этом, честно признаюсь, поначалу просто восточную красоту. Красиво написано, это настолько эстетично выглядело: эти рассыпающиеся страницы, эта арабская вязь. Я такая — и это классическое колониальное мышление — восток, красиво! И мне не хотелось переводить, мне было достаточно. Классно, моя бабушка так красиво писала.
И вот только в последние годы вдруг я увидела этот разрыв, что никто не может восстановить содержание дневника, хотя мама говорит на современном татарском языке. И я подумала: «Интересно, о чем она говорила». Сначала я подставляла западные модели, наверное, дневник — это то-то. Сейчас, когда он переводится, там есть стихи, не очень хорошо может быть написанные, не очень профессионально, но она пыталась писать стихи…
— А чем вообще занималась ваша прабабушка?
— Прабабушка из Аксубаевского района Татарстана, она родилась в деревне, которая раньше называлась Русское Волчье. Я еще не была там, но хочу обязательно поехать. Она родилась в семье не очень богатой, где было очень много дочерей. Она родилась в 1895 году, а в XIX веке дочерям не давали землю. И все 10 дочерей стали белошвейками, они ходили по деревням и предлагали свои услуги, т. е. они вышивали, шили. И все, кроме моей прабабки, довольно долго прожили, потому что они такие спортивные были девушки.
А она вышла замуж за довольно богатого человека, переехала в соседнюю деревню Старое Ибрайкино. У них там был свой магазин, много-много лошадей, большой дом. И вот у нее родилась первая дочка в 1918 году — моя бабушка, и началась Гражданская война. И каким-то образом мой прадедушка участвовал в Гражданской войне (семейная легенда), а умер в Казани в госпитале от тифа. И после этого прабабушка какое-то время жила одна, и потом ее выдали второй женой, деревенские сказали, нельзя одной. И все приданное и имущество мужа перешло этому мужчине. И как только перешло, их сразу раскулачили. Есть справка, что у них забрали, и там видно, что все было, что называется. Их отправили в Магнитогорск, это был вроде 1931 год, строить «Магнитку».
И до 1936 года они не могли путешествовать. Как раз письма, которые мы перевели, они относятся к 1936 году, когда только вернули им гражданство. И она поехала домой в деревню в первый раз. И тогда уже татарская деревня бедна, представляете, да, после всего этого. И уже не понятно, куда возвращаться, и возвращаться уже невозможно. И она продолжала быть швеей, в Магнитогорске зарабатывала тем, что шила людям. Она до последнего была белошвейкой. Умерла от рака горла. Я восстановила что-то по письмам, она там пишет: мне приходится шить, а еще детей своего мужа десятерых обшивать, она это все описывает. И дневник ее, пока там небольшая часть его переведена, там все очень грустно, и видно, что она вспоминает о первом муже, описывает его смерть. Потом записывает какие-то молитвы, важные даты. Это типичный, наверное, дневник тех людей.
— Это дневник мусульманки или уже советской женщины?
— Это дневник мусульманки. И, конечно, показательно, что она пишет его для себя все 1930-е годы. Это женщина из деревни, которая умеет писать. Я обнаружила, что у них в деревне была действительно мусульманская школа. Для меня это как раз сопоставление: судьбы моей прабабушки и судьбы героини Гузель Яхиной, которая рисует совсем дремучую женщину. А вот как раз моя прабабушка была обычной деревенской женщиной, которая умела писать, еще и рефлексировала, и, наоборот, так и не стала советской женщиной. В тех письмах, которые она пишет, видно, как она тоскует по своей прежней жизни.
«В ЭТОМ РОМАНЕ ОТКАЗЫВАЮТ ТАТАРАМ И ТАТАРСКОЙ ДЕРЕВНЕ ВНЕ СОВЕТСКОГО КОНТЕКСТА В СОВРЕМЕННОСТИ»
— Вы считаете, что какие-то неведомые пиарщики сконструировали читательский успех романа Яхиной?
— Этот роман стал популярным сам по себе. Тут нет никакой теории заговора, никаких политических подоплек. Я считаю, что Гузель Яхина абсолютно искренне написала этот роман таким, какой он есть. Но я считаю, что все-таки у нее было свое политическое видение, потому что сюжет же не придуман, мы же видим, что он взят из «Зулейхи» Гаяза Исхаки, это перевернутый сюжет. И от этого она не может отречься и сказать, нет, я сама придумала. Литературоведчески, мне кажется, она работала с текстом Исхаки, ссылалась на него.
Наше общество, к сожалению, российское, немецкое, американское пронизано, мы все еще прожевываем последствия этих колониальных метаморфоз. Этот текст, я знаю, чем он особенно женщин может задеть, я его два раза перечитывала: ты действительно сочувствуешь, когда в первой части описывают насилие. Ты понимаешь, что да, бедная женщина. Но глубже копаешь, когда следишь за текстом дальше, и понимаешь, что героиня от этого насилия никогда не освобождается. Это не феминистский роман, Зулейха у Яхиной так и не становится управляющей ситуацией, она всегда призвана подчиняться каким-то мужчинам. Белые пришли, красные пришли. И это для меня, современной феминистки, оскорбительно что ли. Этот роман написан сегодня. Если бы он был написан в 1970-е, ничего бы не сказали, похихикали немножко, ну что, понятно. Но роман пишется в XXI веке, и вот поэтому, скорее всего, и происходит критика Гузель Яхиной. То, как написано, эта логика мышления — она архаичная, она колониального периода.
Русские националисты же тоже плачут: что назвать русским? Все это сделали советским. А потом в это советское стали втягивать все другие национальности. И мы привыкли, мы много десятилетий живем в этой парадигме смыслов, нам очень сложно отвыкнуть. И люди, особенно не татары, они видят красивую, экзотическую историю, как девушку из диких племен… В этом романе отказывают татарам и татарской деревне вне советского контекста в современности, т. е. эти люди живут непонятно как, но не по-современному. И это находит отклик до сих пор в людях. Посмотрите, как мы относимся к африканским народам. Что мы знаем об африканских странах, африканской литературе, политических процессах? Многие так и думают, что в Кении масаи прыгают — это и есть африканская культура. Эта парадигма — смотреть на чужака, как на дикаря — она до сих пор жива.
А роман Яхиной стал действительно очень популярен. У меня есть близкие подруги, которые не понимают меня. Они говорят, чего ты обижаешься? Нужно быть татарином, чтобы это понять, почему это больно.
— Но сейчас на смену советскому обществу приходит концепция «русского мира», который вроде бы тоже должен включить себя все народы, живущие здесь.
— Я даже не знаю, что сейчас, даже не знаю, как назвать то, что происходит. Но в любом случае, у нас есть возможность почувствовать, что наши чувства обострены, что мы действительно реагируем. Из-за того, что нет советской смысловой парадигмы, то в Республике Коми, то в Татарстане, то в Бурятии обостряется какая-то чувствительность, и нам самим приходится формулировать свою идентичность, чтобы объяснить, почему мы обижаемся, почему нам самим приходится заглядывать в свое прошлое и спрашивать: «Откуда мы? Из чего мы делаем себя бурятами, татарами и т. д.?» Об этом наш проект.
— Власть как-то может участвовать в деколонизации сознания?
— Я человек как бы ни про власть. Деколонизация — процесс низовой. Я верю в то, что вот у меня есть личные чувства. Кто-то здесь в Казани откликнулся на эти личные чувства, позвал меня сюда. Это какая-то гражданская кооперация как раз через художественные формы. Кто-то напишет другой роман. Гузель Яхина написала такой, ради бога, пусть существует. Кто-то напишет другой роман. Кто-то сделает другой театр, как делает Туфан. Мне кажется, это низовой процесс, только через бытование самих себя мы сможем деколонизировать себя. А потом уже власть. Она все равно реагирует на то, как живут люди, и как они реагируют. Потом власть будет спрашивать: «А какой нам проект профинансировать в татарской культуре?» Может они в следующий раз спросят, может другой сериал профинансируют.
Конечно, есть какие-то политические вещи, те же законы про татарский язык. Я считаю, что… Мы знаем эту ужасную трагедию в Удмуртии про самосожжение Альберта Разина. С этой точки зрения власть может быть должна думать. И, если мы говорим про Татарстан, то, конечно, нужно бороться за татарский язык. Это наш ключ, шифр, код. Мы еще не раскодировали с помощью этого языка очень многое из нашей истории. И это длинный процесс, его невозможно по программе выполнить за ночь. А чтобы это все свершилось, чтобы раскодировать, нам нужно этот язык защищать. Защищать по-разному. Мы это делаем через наш проект.